next perv

Взгляд из шатра



Рассказы о патриархах II (Бытие 23-29)

Рассказы о библейских патриархах, безусловно, относятся к самому ценному, что дошло до нас из древнееврейской культуры. Основанные на народных повествованиях о первопредках, они подверглись достаточно поверхностной идеологизации при включении в канон Пятикнижия. Функции этих рассказов в каноне достаточно ясны: сообщить про обетование патриархам и предостеречь от браков с местными жителями. Эти идеологические задачи выглядели необычайно актуально для эпохи возвращения в Сион: нужно было воодушевить людей на переселение, на жизнь в родной стране в качестве меньшинства, внушив при этом надежду на будущее, и одновременно предостеречь от ассимиляции с местными жителями, которая выглядела чересчур реальной опасностью.

Однако под этой поверхностью текут потоки более глубокие и мощные. Мы уже писали о том, что из рассказов о патриархах перед нами встает весьма архаичная фигура трикстера-первопредка. Рассказы о Йаакове добавляют еще одну деталь: этот трикстер (мифологический плут) воплощает культуру, в то время как его жертвы связаны с дикой природой. Йишмаэль и Эсав – оба охотники; одновременно они воспринимаются как дикие звери («дикий осел, а не человек» Йишмаэль; поросший красной шерстью Эсав).  С точки зрения «охотничьих» культур (например, традиционной грузинской – см. Вирсаладзе), где зверь олицетворяет природу, а охотник – культуру, это выглядит очень странно: охотник и дикий зверь оказываются тождественны. Такая идентификация представляется тем более примечательной, если учитывать «охотничьи» корни фигуры царя. Библия мельком упоминает «царя-охотника» Нимрода, но в целом не проявляет интереса к этой тематике.

Кто же противостоит «дикому человеку», охотнику и зверю одновременно? Это «человек простой, живущий в шатрах» (25: 27). Конечно, шатер – не более чем временное жилище кочевника, но все же это дом, противопоставленный окружающему «полю». (Примечательно, что раввинистическая эпоха поселила праотца в «шатрах Торы», а «шатрами Йаакова» назвала синагогу). Трикстер – носитель культуры – оказывается «домашним мальчиком», маминым любимцем. Однако, будучи связан с домом, он, подобно Одиссею, пускается в вынужденное странствие.

Упоминание Одиссея здесь не случайно. Я имею в виду историю ослепления циклопа Полифема, и без того одноглазого. Попав в плен к циклопу-людоеду, Одиссей лишает его зрения, предварительно отрекомендававшись как «никто», а затем вместе со спутниками выходит из плена, водрузив на плечи баранов. Слепой Полифем ощупывает баранов, чтобы определить, не сидит ли кто на них верхом, и ему невдомек, что кто-нибудь может находиться и под ними.

В этом рассказе много общего с историей обмана Йицхака: указание ложной идентичности (в одном случае Йааков именует себя Эсавом, в другом Одиссей называет себя «никто»), мотив слепоты, использование домашнего животного или его шкуры для маскировки (мотив ощупывания). Но главное в том, что в обоих случаях обманщик связан с культурой, тогда как обманутый – звероподобный дикарь (у Гомера «дикость» Полифема ассоциируется с занятием пастуха, которое в нашем источнике связывается, наоборот, с полюсом культуры).

Многие народы считали своих первопредков трикстерами, но местный вариант хитроумного Одиссея  в качестве отца-основателя нации – это только у евреев. Такими и остались мы до сегодняшнего дня – сильно умными и культурными, «домашними» людьми, постоянно меняющими место жительства, не отказывающимися при необходимости ни от охоты, ни от войны, но не получающими особого удовольствия ни от охотничьего рожка, ни от военной трубы.


ОТПРАВИТЬ
Ваш комментарий отправлен оператору сайта снижение