next perv

Последний Бес



Тринадцатого июля исполняется 115 лет со дня рождения выдающегося еврейского писателя, лауреата Нобелевской премии по литературе Ицхака Башевиса-Зингера.

В 2010 году ростовское издательство “Феникс” выпустило книгу Петра Люкимсона “Последний Бес. Жизнь и творчество Исаака Башевиса-Зингера”. Предлагаем читателям авторское предисловие к этой книге.

Когда осенью 1978 года Шведская Академия приняла решение о присуждении Нобелевской премии по литературе писателю Исааку Башевису-Зингеру, в еврейском мире разразился грандиозный скандал.

Всем было понятно, что на этот раз премия дана не просто конкретному писателю. Она символизировала признание миром непреходящей ценности культурной цивилизации, созданной в течение нескольких столетий евреями Европы и практически уничтоженной немецким нацизмом.

Но именно поэтому многие писатели, критики и литературоведы и выражали свое возмущение решением Нобелевского комитета. Бащевис-Зингер, по их мнению, никак не мог считаться символом идишской литературы ХХ века.

Не мог и потому, что он счастливо избежал и концлагеря, и участия в войне, то есть, в отличие от многих других еврейских поэтов и прозаиков, не разделил судьбы нации.

Не мог по той причине, что его творчество не вписывалось ни в одно из магистральных направлений идишской литературы. Напротив — оно явно находилось на ее обочине, в отличие, скажем, от гениальной поэзии Якова Глатштейна или великолепной прозы Хаима Градэ.

Не мог потому, что, как казалось многим, все его произведения самим фактом своего существования опровергали расхожее представление о том, что такое подлинная еврейская литература и — шире — еврейская культура.

Любопытно, что с этим мнением — о незаслуженности присуждения Нобелевской премии — был отчасти согласен и… сам Исаак Башевис-Зингер.

В беседе с сыном Зингер с присущим ему сарказмом заметил, что факт получения им Нобелевской премии подтвердил его давние предположения, что шведы, как и большинство северных народов, являются… патологическими антисемитами.

— С чего ты это взял? — искренне удивился Замир.

— А почему, по-твоему, они дали Нобелевскую премию именно мне?! — ответил Зингер. — Что они вообще могли понять в моих книгах?! Им просто понравилось, что в них действуют еврейские воры, проститутки и жулики, то есть евреи в них предстают такими же, как и все другие народы, и даже хуже. Такие евреи им нравятся куда больше, чем те, какие мы есть на самом деле, так как соответствуют их представлениям о евреях. Все остальное понять им просто не дано!

И все же да будет позволено автору этих строк высказать мнение, что Нобелевский комитет не ошибся.

Он действительно присудил премию одному из самых великих еврейских писателей ХХ века, всю мощь и все значение творчества которого еще предстоит оценить и человечеству, и — прежде всего — соплеменникам мастера.

Ибо для миллионов поклонников, читающих его произведения на самых разных языках, восторгающихся его «метафизическим реализмом», «модернистским мистицизмом» и прочими придуманными литературоведами «измами», истинный, глубинный смысл произведений художника остается сокрытым.

Не исключено, что именно в этом и кроется загадка его всемирной славы: подсознательно читатель чувствует, что автор вложил в эти книги нечто такое, чего он понять просто не в состоянии. И вот эта-то неразгаданность вновь и вновь влечет его к Башевису-Зингеру, подобно тому, как запертая дверь влечет к себе ребенка, и тот снова и снова приникает к замочной скважине, силясь рассмотреть, что же скрывается за этой дверью.

Но проблема как раз и заключается в том, что читатель, действительно способный понять и оценить творчество Исаака Башевиса-Зингера, отшатывается от его книг с большим ужасом и отвращением, чем от куска свинины.

Для тех, кто сегодня еще говорит и читает на идиш, Зингер с его повышенной сексуальностью и мистицизмом — мамзер, выблядок еврейской литературы, не имеющий никакого права числиться в качестве ее представителя.

Для сторонников реалистического направления в идишской литературе его произведения недостаточно реалистичны.

Для адептов нравственно-религиозной беллетристики романы и рассказы Зингера — не что иное, как глумление над еврейскими моральными и духовными ценностями, причем зачастую они приходят к подобному выводу, даже не дочитав эти произведения до конца.

Исаак Башевис-Зингер ушел из жизни таким же неразгаданным и непонятым, как герой его рассказа «Гимпл-дурень».

Между тем нет в еврейском мире другого писателя, который сумел бы столь же пронзительно рассказать обо всем, что произошло с еврейским народом в ХХ веке и передать само мироощущение тех, кто сумел выжить в аду Холокоста.

Нет у евреев и другого писателя, который сумел бы так точно поставить в своих книгах основные вопросы их национального бытия после пережитой Катастрофы.

Нет у них другого художника, который заключил бы в вечные, завораживающие слова память о еврейском местечке, о погибшей вместе с ним великой идишской цивилизации.

Наконец — вопреки мнению всех недоброжелательных критиков и ненавистников Башевиса-Зингера — нет и не было в еврейской литературе ХХ века писателя, который больше, чем он, был бы связан с еврейскими духовными ценностями.

Как обратил внимание читатель, эта книга названа «Последний Бес» — по названию одного из лучших рассказов Башевиса-Зингера.

Написанный от имени черта, так и не сумевшего соблазнить праведного раввина из Тишевиц, этот рассказ на самом деле представляет собой настоящую поэму в прозе; спетую на едином дыхании песню в память об ушедшем в небытие польском еврействе и его верности Торе.

И Бес в этом рассказе, конечно, не простой бес, а еврейский. Как и полагается еврейскому Бесу, он является не только Искусителем и Соблазнителем, но и большим знатоком Священного писания, умеющим по достоинству оценить всю глубину познаний, праведность и духовную стойкость «раввинчика» из Тишевиц.

Исаак Башевис-Зингер и в своей жизни, и в своем творчестве во многом напоминает этого самого Последнего Беса.

Подобно Бесу из Тишевиц, он не соблюдал в жизни практических заповедей иудаизма (ибо, как объясняет Эльхонон в «Тойбеле и ее демоне», эти законы не распространяются на нечистую силу), но вместе с тем до конца жизни сохранил веру в Бога и оставался блестящим знатоком Торы[5] и Талмуда[6].

И, рисуя проявления чувственной, животной стороны человеческой натуры, Башевис-Зингер в итоге поднимал своего читателя до постижения важнейших Божественных истин. «Богохульный клоун», как назвала его однажды его ненавистница Инна Градэ, он считал одной из главных задач литературы возвращение людям веры в Бога, и — опять-таки вопреки общему мнению — честно пытался реализовать эту задачу даже в тех своих рассказах, которые объявлялись критикой «порнографическими».

В самой гиперсексуальности Исаака Башевиса-Зингера, в том поистине магическом влиянии, какое этот невысокий, лысый, широконосый еврей с водянистыми глазами оказывал на женщин, по общему мнению, было что-то иррационально-демоническое. Зингер никогда не отличался особо привлекательной внешностью, а в старости стал откровенно некрасив. И, тем не менее, даже в очень пожилые годы ему не составляло особого труда увлечь собой какую-нибудь экзальтированную студентку университета, а в 1985 году, когда писателю было за 80, его включили в список «10 самых сексуальных мужчин Америки».

Читая его произведения, в которых действуют духи, демоны, бесы и другие представители неких потусторонних сил, порой складывается впечатление, что писатель был с ними на короткой ноге и даже числил себя в их близких родственниках. Да и разве идиш, язык, на котором он упорно продолжал писать до конца жизни, не превратился после Холокоста в значительной степени в язык привидений, духов, чертей и ангелов?!

Но самое главное заключается в том, что, подобно Последнему Бесу, судьба предопределила Башевису-Зингеру стать Последним Певцом европейского еврейства.

Как и его Последний Бес, Зингер навсегда застрял в том времени и в месте, где оборвалась печальная и прекрасная история евреев Польши, Литвы, Белоруссии, Украины и Бессарабии. Живя в США, разъезжая с лекциями и публичными чтениями по всему миру, он так и не сумел почти до последнего десятилетия своей жизни выехать за пределы Люблина, Замостья, Билгорая и Крохмальной улицы в Варшаве, навсегда оставшись там со своими героями.

Он спел этим евреям последнюю колыбельную.

Он отчитал по ним заупокойную молитву.

Он подарил им вечную жизнь в своих книгах и заставил говорить с ними их потомков, даже если этим потомкам не очень хотелось говорить с мертвыми…

Именно в этой глубокой укорененности Башевиса-Зингера в еврейском мире и в еврейских проблемах и кроется универсальное, общечеловеческое значение его творчества и интерес читателей всего мира к его личности. Через свою собственную судьбу и судьбу своего народа Зингер сумел поставить важнейшие вопросы о природе Бога и человека, которые в равной степени волновали и будут волновать человечество до тех пор, пока оно существует.

В литературоведческих кругах принято считать, что вся проза Зингера предельно автобиографична, и потому нет особой нужды в биографии писателя. Отчасти созданию такой точки зрения способствовал сам писатель. Известно, к примеру, что в 1978 году вместе с Башевисом-Зингером на церемонию вручения Нобелевской премии увязался и его биограф Пауль Креш. Однако когда Креш попросил Зингера достать ему пригласительный билет на церемонию встречи новых лауреатов с королем Швеции Густавом XVI, Зингер наотрез отказался это сделать.

«Мне не нужны биографы, — пояснил он. — Всю свою биографию я изложил в своих книгах. Замените имя любого героя моего романа на мое — и вы получите рассказ о том или ином эпизоде моей жизни!»

На самом деле Зингер в очередной раз лукавил.

Да, конечно, в его писательском тигле всегда переплавлялись и факты его собственной биографии, однако он всегда примешивал в этот тигель и истории из жизни многих его друзей и знакомых, не забывая при этом щедро приправить их художественным вымыслом.

Документальная, почти журналистская точность его прозы, ее автобиографичность о которой любят писать авторы предисловий, не более чем иллюзия, намеренно порожденная Мастером, и к анализу того, что стоит за этой мнимой точностью, мы еще не раз вернемся на страницах этой книги.

Реальная история жизни Исаака Башевиса-Зингера и в самом деле стоит любого романа. Это — история мальчика из глубоко религиозной еврейской семьи, пытавшегося порвать с породившей его средой и в результате превратившегося в ее вечного пленника. Это — история нелегального эмигранта, подбиравшего чужие объедки в кафе, и в итоге поднявшегося на вершины славы и успеха.

Это — история писателя, долгое время жившего в тени известности своего старшего брата и учителя; испытывавшего по этому поводу немало комплексов и сумевшего выйти из этой тени только после внезапной смерти последнего. Выйти, чтобы превратиться в подлинно большого писателя, куда более талантливого и самобытного, чем этот старший брат…

И все же меньше всего настоящая книга представляет собой жизнеописание Исаака Башевиса-Зингера.

Скорее, перед вами — первая попытка проникнуть в глубинный смысл творчества этого великого художника и если не открыть, то хотя бы приоткрыть те самые двери, которые в течение стольких лет остаются наглухо закрытыми для большинства читателей его книг.

В связи с этим у автора книги, которую вы держите в руках, был слишком велик соблазн при анализе произведений Башевиса-Зингера сосредоточиться именно на их трансцендентном, тайном смысле. К счастью, я вовремя вспомнил, что в свое время подобную попытку уже предпринимал Дм. Мережковский по отношению к творчеству Достоевского. И закончилась она полным фиаско, так как стремление свести произведения Достоевского к неким мировоззренческим схемам и символам невольно принижало Достоевского как великого художника, создавшего не ходульные, а подлинно живые, великие литературные образы, отразившие в себе все конфликты и духовные поиски своей эпохи.

То же и с Башевисом-Зингером. Во всех его книгах чувствуется дыхание самой жизни, они притягивают к себе читателя именно предельной жизненностью и достоверностью тех ситуаций, в которых оказываются их герои, проникновением в глубины человеческой психологии.

Но и когда А.Зверев в своих статьях о Зингере утверждает, что попытки отыскивать глубинный смысл произведений писателя с помощью ассоциаций и цитат из Талмуда и других еврейских источников кажутся ему натянутыми, он, безусловно, допускает ошибку.

Приведу только один пример.

Во многих своих произведениях, говоря о природе чисто животной сексуальности человека, Зингер прибегает к сравнению людей с червями. «В лагере люди лезли друг на дружку, как черви», — говорит один из персонажей рассказа «Кафетерий». Эта же фраза повторяется и в ряде других рассказов, и в романе «Мешуга», да и в повести «Раскаявшийся» героиня утверждает, что для Бога сексуальные игры людей напоминают копошение червей — и потому Ему нет до этого никакого дела. В конце концов, пристрастие писателя к этой метафоре даже начинает раздражать — неужели ему трудно было придумать, что-либо другое, более оригинальное?! Но в том-то и дело, что это отнюдь не метафора самого Зингера. Талмудический трактат «Сангедрин» в отрывке, посвященном соблазнению еврейских мужчин моавитянками, говорит, что «евреи блудили, как черви». Таким образом, в сознании знакомого с еврейской традицией читателя это сравнение мгновенно вызывает в памяти вполне конкретный эпизод священной истории и является символом необузданной, низводящей человека на самую низшую животную ступень похоти. Без знания Талмуда или соответствующего комментария к вышеназванным произведениям Башевиса-Зингера это понять невозможно, а, значит, невозможно и проникнуть в сокровенный смысл его текста.

И так — почти со всеми его произведениями.

Следует признать, что всей своей проблематикой, своими образами, именами героев, сюжетными поворотами и т. д. творчество Башевиса-Зингера было связано с многовековой еврейской религиозно-культурной традицией — с Библией, Талмудом, каббалой, высказываниями великих раввинов и т. д. Не зная этих источников, не находясь в поле их культурного притяжения, нельзя и открыть ту самую дверь, которую писатель на самом деле и не думал закрывать, — ведь писал он для тех, кто говорил с ним на одном языке во всех смыслах этого слова; кто с детства читал те же книги, имел тот же круг житейских и литературных ассоциаций, и этому читателю достаточно было полунамека, чтобы понять, к чему клонит «мешугене литератэр»; какую сверхидею он хочет до него донести на этот раз.

И потому автор считал своим долгом открыть читателю те культурные коды, которыми пользовался Башевис-Зингер, и уже с их помощью распахнуть потайные двери его книг. Разумеется, не всех — творческое наследие Исаака Башевиса-Зингера огромно, его полное собрание сочинений до сих пор не выпущено ни на одном языке и для подробного анализа даже половины его произведений не хватит и куда более толстой книги, чем эта.

И все же, если автору удастся хотя бы приподнять завесу над тайной личности и творчества этого великого писателя, он будет считать свою задачу выполненной.

Книгу “Последний Бес. Жизнь и творчество Исаака Башевиса-Зингера” можно приобрести в интернет-магазине Озон.


ОТПРАВИТЬ

*

ОТПРАВИТЬ
Ваш комментарий отправлен оператору сайта снижение