next perv

Еврейские профессии. Баланит (банщица)



Хотя еврейское «духовенство» состоит почти исключительно из мужчин, есть должности, на которые можно назначить только женщину.  В микве (бассейне для ритуального очищения) почти всегда работает баланит (банщица), следящая за тем, чтобы окунание происходило согласно всем требованиям закона.

Поскольку в местечках в микву ходили практически все женщины (согласно закону, после менструации супружеская близость запрещена, пока женщина не окунется), банщицы были в курсе, что происходит в каждой семье:

Сеченовцы стали искать между собою грехов. Во 1-х осмотрели все мезузы.  Оказалось, что все мезузы в  порядке. Сеченовцы стали припоминать, не совершили ли они когда-нибудь ненамеренно греха; но никто за собой не чувствовал  никакого греха. Начали Сеченовцы следить один  за другим, но никаких  результатов  от  этих  розысков  не оказалось.   Из-за чего же дети мрут?  

Раввин  собрал  Сеченовцев  в  синагогу и сказал  по этому поводу речь, призывая их  к  покаянию; но это ни к  чему не повело,– дети продолжали умирать. Загадка скоро разрешилась. Раз  вечером  к  раввину вбежала, чуть не задыхаясь от  волнения, банщица, с  криком: “О Раби, мы все пропали! не только что наши дети, но и все мы умрем; в  город е ужасные грехи. Бог  за это изливает  гнев  свой на невинных  детей. О Раби, мы пропали!”., при этом  она залилась потоком  слез .  

— В  чем  дело, дочь моя? спросил  раввин  взволнованным  голосом .  

 — Ох, Раби, я и выговорить не могу.  

— Говори, дочь моя; тут  дремать нечего, нужно приняться энергически за д ело, иначе мы все пропали.  

 — Вот  в  чем  дело, Раби. Я, как  вам  известно, банщица.  

 — А, понимаю! сказал  раввин, — продолжай дочь моя.  

— Ну, следовательно, я знаю всех  Сеченовских  женщин  наперечет ….  

 — Похвально, похвально, дочь моя. Продолжай.  

— Потому что каждая женщина, если только она не в  интересном  положении, должна меня ежемесячно посетить.  

— Прекрасно, прекрасно, дочь моя,– это долг  каждой благочестивой израильтянки.  

— И вот, Раби, если вам  угодно, я вам  могу рассказать все, что происходит  в  каждом  семейств е в  точности/  

 — Ну-с .  

— И вот  Зелде Залменс  уже 5 месяцев  как  у меня не была, потому что я знаю не только день, но и час, когда кто должен  посетить меня.  

— Похвально, похвально.  

— И вот, она не приходит  месяц, второй. Ну, думаю себе, слава Богу, наверно Бог  ей дал  уже что-нибудь — уже пора. И вот, Раби, не буду я пускаться в  подробности, эта самая Зелда сегодня вечером  является ко мне.

— Неужели?

   — Ей Богу, правда. Как я ее увидела, у меня сейчас сердце сжалось. Вот, думаю себе, наша душегубка. Я уже давно кое-что подобное подозревала за ней. Ну, говорю я к ней, милая, где ты была до сих пор? Она мне туда сюда,– вижу что виляет. Нет, говорю, говори мне толком, я шутить не люблю.– А тебе, говорит, что за дело?– Как, говорю, мнѣ что за дело?! А кому же до этого дело? и вот, Раби, я оставила баню на произвол судьбы и прибежала к вам. Вы понимаете, Раби, кто у нас был причиною смерти детей, кто у нас  погубил столько младенцев? Она, она, эта великая грешница.

Николай Пружанский, Возникновение достопримечательного города Cеченовки

Некоторые банщицы так хорошо разбираются в законах семейной чистоты,  что с соответствующими вопросами женщины предпочитают обращаться к ним, а не к раввинам,  чтобы не обсуждать столь деликатные вещи с мужчинами.

Реб Меер зверел от злости, когда его соседка, жена Эвера-банщика, жившая над ним в мезонине, подавала голос. У этой женщины, следившей за омовениями в микве, голос был очень писклявый. Особенно пронзительно она пищала, когда звала со двора свою дочь, Хаву, чернявую, как цыганка, девчонку, которая обычно бегала и играла, вместо того чтобы помогать матери по дому.

— Хава, чтоб тебя разразило, где ты? Хава, домой, Хава! — кричала банщица.

И каждый раз реб Меер-меламед закрывал уши руками и подпрыгивал на месте, будто его укололи иголкой.

— Хава, какава, пава, лава, ява, канава, — пищал он, подражая в рифму голосу банщицы.

Но окончательно реб Меер выходил из себя, когда на высокую худую банщицу нападала икота. В местечке говорили, что она страдает «крупом» и поэтому вынуждена громко икать, когда ее разбирает этот круп. Что такое круп, я так и не знаю, но икоту банщицы помню до сих пор. Она испускала долгие истерические взвизгивания, что-то вроде спазмов, наполовину рыдания, наполовину смех. Вот эта женская икота и доводила реб Меера до полного умопомрачения. Он корчил страшные гримасы, дрожал и трясся всем телом, наконец его желудок не выдерживал, и ему приходилось бежать на двор. При этом он требовал, чтобы все ученики отправлялись в верхнюю комнатушку, примыкавшую к мезонину. В комнатке было тесно и душно, но мы все набивались в нее и ждали, когда меламед вернется и скажет «Ашер-йойцер». На самом деле мы были признательны банщице за ее круп, потому что благодаря ее болезни нам иногда удавалось ненадолго освободиться от нашего ребе и его Торы.

Исроэл-Иегошуа Зингер, Мир, которого не стало

Порой банщицам поручали деликатные дела по женской части – например, если нужно было удостовериться, что девушка хранила невинность, как подобает дщери Израиля:

Мама посоветовалась об этом со знакомой женщиной – торговкой, она продает сорочки, платки, брюки, и та женщина всем рассказала, что я больше не девушка, что я беременна. Мать таскала меня за волосы и обзывала по-всякому…. Раввин велел пойти в микву и там провериться. Я не хотела идти, но мать потащила меня. Банщица раздела меня догола, и я должна была показать ей все-все. Она трогала меня и щупала внутри. Я чуть не умерла от стыда. И потом она сказала, что я – кошер. Раввин спросил тридцать злотых за свидетельство, у нас столько не было, и пришлось уйти.
Ицхак Башевис-Зингер, Шоша

 

В некоторых местечках миква была при бане. И “сотрудницы” миквы были, в том числе, банщицами в привычном нам смысле:

Мы толкаем низкую дверь в предбанник. Звук откинутой щеколды пробуждает от дремы двух или трех женщин в платках, накинутых на голое тело.

Как потревоженные мухи, они срываются с лавок, бросаются к нам и тараторят:

— Здравствуй, Алточка! Добрый вечер! Так поздно! Как поживаете, Алта? Детки здоровы? А ты как, Башенька? — Со всех сторон меня принимаются тискать. — Да ты, право слово, растешь, как на дрожжах!

Банщицы страшно рады — не зря они тут кисли. Платки черными крыльями спадают на пол. Я жмурюсь от телесной белизны. От женщин исходит свет и чистота.

Банщица приносит шайки, окатывает скользкую лавку, чтобы я могла сесть. Ей некогда со мной разговаривать, тощие ягодицы ее блестят и ходят ходуном.

Течет и пенится горячая вода. Обжигающий пар поднимается от наших шаек.

Я обмякаю на разогретой лавке и послушно опускаюсь в шайку с теплой водой.

Банщица подходит вплотную. Прямо у меня перед глазами болтаются, как пустые бурдюки, ее груди, вздутый барабаном живот упирается мне в нос. Я зажата между шайками и этим животом. Не только повернуться, но и подумать об этом не могу.

Шершавые пальцы хватают мои длинные волосы. Одним движением банщица вздергивает их и принимается тереть большим куском мыла. Мыло скользит вверх и вниз, как будто она утюжит у меня на голове белье.

Обработав ногти у мамы на ногах, старая банщица поднимает голову и тихо произносит:

— Теперь — омовение. Идем в микву, Алта.

Мама выслушивает эти слова, будто великий секрет, не дыша. Обе медленно поднимаются на ноги, выпрямляют спины, глубоко вздыхают и переводят дух. Можно подумать, готовятся переступить порог Святого святых. И наконец две белые тени углубляются во мглу.

 Мне всегда было страшно туда ходить. Потому что идти надо было через парилку, где распростертые на длинных лежанках люди терпят страшные муки. Их хлещут дымящимися вениками, капли кипятка брызжут с листьев им на спину. Женщины натужно дышат, будто жарятся на раскаленных углях. Жар обжигает мне рот, сжимает сердце.

«Наверное, это ад для великих грешниц», — думаю и, проскакивая следом за мамой в микву.

И попадаю в темное, как тюремная камера, помещение.

Старая банщица стоит на лесенке. Одной рукой она держит зажженную свечу, с другой свисает белая простыня.

Мама — мне так страшно за нее — спокойно сходит по четырем скользким ступенькам и по шею погружается в воду.

Старуха возносит хвалу Всевышнему, а мама собирается с духом. Наконец с решительным видом закрывает глаза, зажимает рукой ноздри и опускается под воду с головой, ныряет в вечность.

— Ко-о-о-шер! — голосом пророка выкрикивает банщица.

Белла Шагал, Горящие огни

 


ОТПРАВИТЬ
Ваш комментарий отправлен оператору сайта снижение