Author Archives: Ya - Tora

  1. Я-Тора против коронавируса. Канторы и классика

    Leave a Comment

    В рамках проекта “Я-Тора против коронавируса” неоднократно звучала как классическая, так и еврейская литургическая музыка. Сегодня же мы предлагаем вашему вниманию концерт,  в котором прозвучит и то, и другое, а так же популярные израильские песни.

    В концерте принимают участие:

    Канторы Ицхак-Меир Гельфгот, Б. Варшавский.

    Певцы: Колин Шахат, Давид Даор

    Симфонический оркестр Ришон ле-Циона.

    Дирижер: маэстро Эли Яффе.

     

     

  2. Еврейские европейцы Амстердама

    Leave a Comment

    Не знаю, как сейчас, но еще сто лет назад при упоминании о еврейском Амстердаме XVII любой мало-мальски культурный россиянин первым делом вспоминал Уриэля Акосту – покончившего с собой еврейского вольнодумца, отлученного от синагоги за свои еретические взгляды. Ибо «Уриэль Акоста», трагедия немецкого драматурга Карла Гуцкова, переведенная на русский сыном крещеных евреев Петром Вейнбергом, в то время шла практически во всех столичных и провинциальных театрах, и пользовалась огромным успехом у публики.

    Москвич Дорошевич, который, по его собственным словам, в юности «ходил в гимназию, а учился в (Малом) театре», вспоминал:

     Все мы соколы, пока цыплята, а потом вырастаем в домашних кур. Тогда мы на 35 копеек парили высоко над землёй, и нам казалось, что это нам кричит Акоста призывной клич: 

    «Спадите груды камней с моей груди!

    На волю мой язык»!

     И это «всё-таки ж она вертится», как Акосте, «нам» покою не давало ни день ни ночь. Детям снился Галилей.

     «Под пыткою ты должен был признаться,

    Что земля недвижима,

    Но чуть минутный роздых был дан тебе,

    Ты на ноги вскочил, и пронеслись

    Над сонмом кардиналов, как громовой раскат,

    Твои слова: „А всё-таки ж она вертится!“»

     И этот Акоста, отрекающийся от отреченья, в разодранной одежде, с пылающими прекрасными глазами, — то солнце моей молодости!

    Из нас никто не спал в ту ночь, когда мы впервые увидели «Уриэля Акосту».

    Вот это трагедия!

    Акоста! Это показалось нам выше Гамлета, выше Шекспира.

    Достать «Акосту» было нашим первым делом. Выучить наизусть — вторым.

    Мы все клялись быть Акостами.

    Выросшая в Вильно писательница Александра Бруштейн, автор культовой трилогии «Дорога уходит в даль», в детстве видела в роли Акосты самых разных исполнителей. Особенно ей запомнился Роберт Адельгейм, московский драматический актер еврейского происхождения:

    В сцене проклятия Акоста словно, снова возвращался, и уже до самого конца этого акта зритель жил с ним одной жизнью, дышал с ним, как говорится, «в одно». В саду у Манассе Вандерстратена среди «пышно разодетых» гостей (ох, как они бывали разодеты в иных гастролях Адельгеймов в провинциальных театрах!) появлялся на возвышении раввин с двумя синагогальными служками. Раздавались звуки рожка, короткие, резкие и зловещие, как вороний грай, и раввин приказывал всем присутствующим отойти от Акосты. Когда Юдифь не сразу, а лишь после повторного приказания раввина покидала Акосту, по лицу Адельгейма проходила тень. Он равнодушно слушал, как раввин проклинал его, окружая его чертой одиночества. Но когда раввин проклинал «чрево, родившее» Акосту, Адельгейм очень скупо, лишь с лёгким движением глаз и вместе с тем очень впечатляюще говорил тихо: «О мать моя!..» И наконец, когда Юдифь криком: «Лжёшь, раввин!» — обнаруживала, как вызов, свою любовь к Акосте, лицо Адельгейма освещалось торжеством. Всё это было, повторяю, очень скупо и очень выразительно, сдержанно, благородно.

    «Уриэля Акосту» ставили и на еврейской сцене. Если верить Шолом-Алейхему, особой любовью эта пьеса пользовалась у «передовой» молодежи, в большинстве своем порвавшей с религиозной традицией, и искренне сочувствовавшей амстердамскому вольнодумцу в его противостоянии с раввинами:

    Возможно, что в другом месте его игра не произвела бы такого впечатления, как в Черновицах. Но на этот спектакль пришли как раз те «элементы», которые втайне вели борьбу с мракобесием. Эти неведомые герои редко побеждают и чаще всего падают в борьбе, как Уриель Акоста.

    Уриэль Акоста. Постановка Малого театра

    Для подавляющей части тогдашней публики пьеса Гуцкова оставалась единственным источником сведений о еврейском Амстердаме XVII века. Неудивительно, что для многих амстердамская община стала символом обскурантизма и мракобесия. Так что многие, не задумываясь, подписались под словами советского автора, писавшего о другом амстердамском вольнодумце, Бенедикте (Барухе) Спинозе.

    Возглавлял [еврейское] училище надменный раввин Саул Мортейро, враг науки и прогресса. Он строго следил за тем, чтобы в [школу] «Эц-хаим» не проникали «кощунственные» книги, способные совлечь с пути господнего благочестивых учеников. Самые важные предметы преподавал раввин Менассе бен-Израиль — человек начитанный, фанатик и каббалист, который утверждал, что каждое слово Библии и Талмуда является носителем глубокой тайны и недосягаемой истины. Преподаватель училища рабби Ицхок постоянно твердил Баруху, что Библия и Талмуд — книги богооткровенные, священные, их нельзя понять разумом и исследовать, как прочие книги, их можно только благоговейно комментировать.

    К счастью, сегодня в нашем распоряжении есть гораздо больше источников о жизни тогдашнего еврейского Амстердама. Соответственно, у нас есть возможность проверить, насколько это мнение соответствует истине.

    Летом 1697 в Амстердам прибыло Великое посольство, в состав которого инкогнито входил русский царь Петр Алексеевич. Обосновавшись в городе, Петр и другие послы начали усердно осматривать местные достопримечательности: побывали в театре, где смотрели «потехи великие», посетили «галанские кирхи, в которых изрядные органы, и строение тех кирх древнее и великое», а так же зашли в городскую синагогу, где «показывали великим послам от жидовских раввинов на еврейском письме завет и пророчества, обвиты богатыми материями, и стоят в великих шкафах».

    К сожалению, мы не знаем, какую из городских синагог посетил «бомбардир Петр Михайлов». Однако логично предположить, что это была знаменитая Португальская синагога (Esnoga), построенная голландским архитектором Элиасом Бауманом, и сразу же ставшая городской достопримечательностью, привлекавшей многочисленных туристов. (Визитеров было так много, что руководство еврейской общины было даже вынуждено ввести специальные правила, чтобы их присутствие не нарушало святости места, и не мешало богослужению.)

    Эманюэль де Витте, Португальская синагога

    Освящение Португальской синагоги стало звездным часом сефардской общины Амстердама, созданной в начале семнадцатого века бывшими крипто-иудеями (анусим, мараны) из Испании и Португалии, сумевшими эмигрировать с Иберийского полуострова, и открыто вернувшимися в Голландии к вере предков. На протяжении столетия община, постоянно пополнявшаяся свежими эмигрантами, добилась экономического процветания, создала сеть религиозных и общинных институтов (начиная от школы и синагог, и заканчивая фондом помощи бедным невестам «Дотар»), и заслужила уважение в глазах местных властей и населения.

    Живя в Испании, где иудаизм был запрещен с 1492 года, будущие амстердамские иудеи вынуждены были тщательно скрывать свои религиозные убеждения. Многим из них довелось побывать в застенках инквизиции; некоторым пришлось стать свидетелями аутодафе, где гибли их друзья и родственники. В этой ситуации мы могли бы ожидать, что, покинув Пиренеи, и открыто заявив о своем еврействе, бывшие «новые христиане» решительно откажутся не только от католической веры, но и от всего, напоминающего о негостеприимной иберийской земле. Однако в действительности, как мы увидим, произошло нечто совершенно иное.

    В конце семнадцатого столетия в Амстердаме побывали известный каббалист Шабтай Шефтель Горовиц, ашкеназский раввин из Праги, и виленский раввин Шабтай Бас. На обоих еврейских путешественников увиденное произвело неизгладимое впечатление. Особенно им понравилась местная еврейская школа, столь непохожая на известные им восточноевропейские учебные заведения. Раввины с восторгом писали, что ученики разделены на классы в соответствии с возрастом; что в каждом классе есть отдельный учитель и своя учебная программа: в первом учат читать Тору с огласовками, в четвертом – книги Пророков, в старших – Гемару и галаху; что учеба происходит строго по часам – утром с восьми до одиннадцати, вечером с двух до пяти; что особое внимание уделяется изучению грамматики иврита, и т.д.

    Скорее всего, восточноевропейские раввины считали подобную постановку школьного дела плодом местной еврейской педагогической мысли. Однако как отмечают исследователи, амстердамская школа была устроена по примеру… иезуитских училищ Испании и Португалии, где учеников так же делили на шесть классов по возрасту, учебный день делился на два учебных блока, утренний и вечерний, и придавалось особое значение изучению языка, грамматики и Писания. Впрочем, ничего удивительного в этом не было – среди тех, кто стоял у истоков еврейского образования в Амстердаме, было несколько выпускников иезуитских учебных заведений.

    Амстердамская еврейская школа – один из многих примеров, свидетельствующих о глубокой привязанности голландских сефардов к культурно-идеологическим ценностям своей «исторической родины». На протяжении почти двух столетий амстердамские евреи сохраняли теснейшие культурные и эмоциональные связи со страной, где их предки, по преданию, жили со времен разрушения Первого Храма.

    В первую очередь это касалось языка. Поселившись в Амстердаме еще в семнадцатом веке, и поддерживая постоянные контакты с голландскими властями и негоциантами, местные сефарды даже в начале девятнадцатого столетия продолжали говорить, читать и писать по-испански и по-португальски, и обучали этим языкам своих детей. Интересно, что языки «исторической родины» стали для голландских евреев так же языками религиозного и национального образования – не слишком хорошо овладев ивритом, выходцы с Пиренеев предпочитали знакомиться с религиозным наследием своих предков на родном языке. Поэтому в семнадцатом – восемнадцатом веках веке в Амстердаме, Венеции и других городах, где осели бывшие криптоиудеи, на испанском и португальском было издано множество еврейских книг, переводных или написанных самими конверсо.

    Впрочем, интерес к испанской литературе не ограничивался у голландских сефардов еврейскими книгами. В конце семнадцатого столетия сефардские любители словесности создали в Амстердаме два литературных общества – Temor Divino (1676) и Floridos (1685). Покровителем обоих салонов стал один из столпов городской общины, барон Мануэль де Бельмонт. На заседаниях общества участники читали собственные произведения, рассуждали о поэзии, устраивали литературные конкурсы. По словам исследователей, амстердамские академии не отличались по духу от аналогичных литературных обществ Мадрида или Толедо.

    Среди амстердамских евреев так же было немало поклонников Мельпомены и Талии. В городе было несколько любительских трупп, ставивших испанские пьесы как пиренейских, так и местных драматургов (например, Даниэля де Бариоса, чью свадьбу, по некоторым мнениям, запечатлел на своей знаменитой картине Рембрандт). К примеру, когда амстердамский богач Ицхак де Пинто решил вступить в брак, он развлекал гостей постановкой «Жизни как сон» – философской драмы испанского поэта и драматурга Кальдерона де ла Барки.

    В 1639 еврейские актеры-любители попытались устроить представление в одной из синагог. Эта идея не нашла понимание у глав общины, издавших специальное постановление, запрещающее театральные постановки в помещении синагоги. Однако служение Мельпомене в светских зданиях не вызывало никаких возражений ни у раввинов, ни у светского руководства общины. Поэтому в 1667 Даниэль де Бариос, Авраам Исраэль, и несколько других еврейских интеллектуалов арендовали склад еврейского купца Даниэля Перейры, и дали представление в присутствии нескольких десятков зрителей. В 1669 еще одна любительская еврейская труппа давала представления так же в арендованном здании склада. А в 1709 несколько любителей испанской комедии обратились в магистрат с просьбой разрешить им выступать в городском театре по средам, когда там не было представлений местной труппы. Правда, городские власти ответили на эту просьбу отказом, мотивируя свое решение тем, что тогда еврейские зрители не будут ходить на другие спектакли (что косвенно свидетельствует, что амстердамские сефарды составляли значительную часть театральной публики).

    Разумеется, любовь к испанской культуре не мешала голландским евреям проявлять живой интерес к духовному наследию других народов. Поэтому, к примеру, знаменитый амстердамский раввин Ицхак Абоаб оставил в своей библиотеке 373 еврейских и 179 нееврейских книг. Библиотека раввина Шмуэля Аббаса насчитывала 236 книг на иврите, и 421 книгу (почти в двое больше) на латыни и других европейских языках, в том числе философские и теологические труды от Аристотеля до Кальвина, медицинские сочинения Гиппократа, Авиценны и Фернелия, «Декамерон» Боккаччо, сонеты Петрарки, труды протестантских гебраистов, словари и т.д. Еще более впечатляющим было книжное собрание раввина Гааги Давида Нунеса Торреса, насчитывавшее полторы тысячи только нееврейских книг. Однако сердце голландских сефардов все равно принадлежало Испании. Как писал упомянутый выше поэт и драматург Даниэль де Бариос, «Испанию называют Келтиберея (Celtibria) вовсе не в память о кельтах и иберийцах, как многие говорят; это название возникло от еврейского слова цлаот («ребра»), звучащего во второй главе книги Берешит: «И навел Господь Бог на человека крепкий сон; и, когда он уснул, взял одно из ребер (цлаот) его, и закрыл то место плотью» (2:21). Ибо райский сад находился в Испании».

    Рембрандт, Портрет раввина

    Что еще интереснее – несмотря на изгнание 1492 и инквизицию, многие амстердамские евреи сохранили политические симпатии к испанской (или португальской) короне. К примеру, португальский еврей дон Жероме Нунес де Коста был агентом португальского короля в Амстердаме. Его коллега, Мануэль (Эммануэль) де Бельмонт, представлял в городе интересы Испании, и даже был возведен в графское достоинство. Последний, дабы не смущать регулярно навещавших его испанских дипломатов, даже построил свой дом в стороне от еврейского квартала. Еще один видный представитель амстердамской общины, Антонио Лопес Суассон, взявший еврейское имя Ицхак Исраэль, за многочисленные финансовые услуги получил от испанского короля титул барона.

    Об амстердамской общине можно говорить долго. Однако остановимся здесь: во-первых, поскольку несколько лет назад блестящая монография Йосефа Каплана, посвященная именно этой теме, вышла в переводе на русский язык, а во-вторых и в главных, поскольку, как нам кажется, мы уже получили исчерпывающий ответ на вопрос, прозвучавший в начале этого очерка. Ни амстердамских евреев, ни духовных и светских лидеров общины решительно нельзя назвать обскурантами, фанатиками или мракобесами. Напротив, для своего времени это были весьма образованные люди, пытавшиеся искренне и последовательно сочетать современный образ жизни и интерес к европейской культуре с верностью нормативному иудаизму. Так что остается только пожалеть, что впоследствии этот опыт был забыт, и в XIX веке евреям, стремившимся достичь похожего результата, пришлось начинать чуть ли не с нуля.

    И еще одно наблюдения. С того момента, когда момент, когда у автора этих строк впервые возник интерес к истории амстердамского еврейства, его не покидало ощущение, что перед ним «знакомые все лица». За шляпами и париками амстердамских евреев, читавших в перерывах между биржей и синагогой Лопа де Вегу и Кальдерона де ла Барку, ему все время виделись… типичные русскоязычные баалей-тшува – светские в прошлом евреи, вернувшиеся к вере предков и начавшие жить по Торе и заповедям.

    Подобно амстердамским сефардам, русские евреи много лет жили в стране, где иудаизм, мягко говоря, не поощрялся, поэтому знакомство с еврейской традицией происходила уже в зрелом возрасте, нередко – в полуподпольных обстоятельствах. Возвращение к вере предков для многих из них сопровождалось тяжелым мучительным выбором, эмиграцией, в отдельных случаях – столкновением с властями (до аутодафе, слава Богу, дело не дошло). И, наконец, еврейский выбор, нередко был сопряжен с необходимостью пересмотреть и переосмыслить свои отношения с русской культурой и русским языком, бывшими родными порой на протяжении двух-трех поколений.

    Так что именно русским евреям опыт амстердамских сефардов может быть особенно интересен и актуален.

  3. Где моется бес, или почему не оставляют сосуды открытыми

    Leave a Comment

    Многие из нас читали и слышали забавные байки о еврейских демонах и прочей шушере помельче в теме их связи с водой.  Пушкинская рекомендация “девам-розам красоты” страшиться “в темной рощице воды” летним вечером – как раз в тему. (Там ,правда, все было куда эротичнее, с элементами орнитофилии и хэппи-эндом). Но дело не кончается родниками и колодцами. Враг хитер и коварен.

    Хорошо известно и о еврейских обычаях по поводу закрывания на ночь сосудов с водой и вином. Уже средневековый Шульхан Арух по этому поводу как-то невнятен: то ли это (вслед за Талмудом) – чтобы змея не плюнула в него, предварительно попив винца (но какие там змеи в городах Европы?);  то ли дело поглубже – не спрятался ли там Враг Рода Человеческого (но об этом как-то публично говорить не стоило).

    Каббалисты стеснялись поменьше. Подхватить “диббук” с первым утренним глотком – плевое дело, как результат похода “по девочкам” в Уганде! Потом на экзорциста разоришься! Принято было слегка плеснуть из такой посуды – воды или вина… вот вражина и вылетит. Есть у меня сильное подозрение, что это был еврейский вариант подражания возлияния хтоническим божествам в античном мире (“первый тост – за Королеву” , так сказать) – но с иным смыслом.

    Христианство и иудаизм, сидя долго на одной географической площадке , да и будучи связаны общей этнографией, фольклором, этносами, Писанием – ну никак не могли ни оставить общие точки в своих культурах. На истории с водой- это очень здорово прослеживается. Помните зловредную змеюгу в истории про Харитона Исповедника (умер в сер. 4 в.), которая плюнула в бочку с вином, трофеем грабежа каравана, и тем спасла бедного монаха (мало ему было батогов в Иконии – чуть не забили насмерть- так еще к бандитам попался)? Душегубцы с утречка похмелились-набраться сил, дабы святого помучать перед убиением – и помре, как один. Видимо сама тема “змея-вино” была на Ближнем Востоке на слуху – так и в Талмуде отразилась и у христиан.

    Но вот то, на что я вчера наткнулся, меня просто поразило. В свое время я уже писал  про то, что еще в середине 70-х мне довелось побывать в экспедициях АН на Каргопольщине к “скрытникам ИПХс”- крайнего староверческого толка. Рассказывать тут можно часами – остатки абсолютно особого мира. Как у многих “начетчиков” у них был повышенный интерес к древним обычаям, к буквалистскому пониманию Ветхого Завета и т.п. Сама полная отреченность от мира, осознание себя как последненй горстки “избранных” (они под понятием “хрестьяне” имеют в виду только себя, а внутри этой группы есть своего рода “когенство” – иноки-скрытники, скитские старцы).

    Отсюда- удивительные законы ритуальной чистоты , начиная от посуды и еды (тоже разных градаций этой чистоты, даже в своей среде- как тут не вспомнить “хаверут” эпохи Второго Храма и позже, и споры о “дмай”!), кончая прикосновениями к вещам (до уровня надевания варежек при касании дверной ручки!), сидения на к-либо месте, одежды, о женской нечистоте и т.д.

    Отсюда – представления о себе, как об “изгнанниках из Иерусалима”, брошенных в мир- собирать святость и хранить ее…. Жаль, что тогда мы многое не понимали , многое не увидели… это были ПОСЛЕДНИЕ. Безбрачие “высшей касты”, жуткие репрессии, расстрелы целых скитов, сожжение книг в 30-е гг. извели их почти до конца…

    Через наши руки прошло много их старопечатных и рукописных книг, традиция рукописания там сохранялась. Удалось кое-что спасти для архивов АН. Сейчас я нашел в Сети сканы части такого материала. На одной из страничек современной рукописи (не удивляйтесь шрифту- они так и письма писали!) – забавный рассказ с рисунком о несчастном демоне, сходившем к “блудным женщинам” и перемазавшимся в хлам гноем(!). Худо там было с венерологами.

    Бедный черт прямо просится в “Вечера на хуторе”! Демон оказался в чем-то похожим на относительно богобоязненных еврейских чертей – в речке или в болоте не вымылся по причине Божьего запрета (!), от колодца отогнан ангелом (против огненного меча рога не оружие!), да и совесть не позволяет (“там же христиане пьют”).

    Обратите внимание: чисто в еврейском духе таких сюжетиков бес беседует с авторитетом (старцем). Уважает. Что же остается – проучить “слабых в галахе” христиан,в домах которых посуда не закрыта на ночь! В ней и помоется. Так им и надо – полный букет болезней типа трясовицы и кашля… (Интересно – от “блудных жен” или бес своего прибавит? Такая вот адская практическая каббала).  Правда, старец его, гада невидимого, просек и всем рассказал… может быть уразумятся. Замените старца- раввином, “хрестьян” – евреями, перепишите квадратным шрифтом, подкиньте в к-нибудь древнюю генизу – вот вам и еще глава из “Эйн Яаков” . Удивительная паутина , удивительное кружево сплетенное на коклюшках истории.

    Безусловно, я говорю тут не о заимствовании еврейского сюжета в староверческий Патерик – он там сам взялся из кaкого-нибудь византийского источника,. Но то, что тема воды , характер образа беса могут восходить к ближневосточному региону общему для иудаизма и христианства- это вопрос интересный. И , относительно самих “скрытников” очень интересно скатывание в “библеизм” , ритуальное “псевдоиудейство” в результате особой истории замкнутой и преследуемой группы, пытавшейся найти пути сохранения “чистоты христианской веры”. Сами-то они себя считали именно истинными христианами, чем-то вроде шеерит га-плета – “остатка уцелевших”, “остатка Израилева”.

    Будь я биологом- подвел бы этот очерк к теме конвергенции признаков.  Ибо, воистину, перед нами – удивительное сходство с эволюционной конвергенцией, когда можно увидеть “схождение признаков в процессе эволюции неблизкородственных групп организмов, приобретение ими сходного строения в результате существования в сходных условиях…”

    Михаил Эрез, израильский краевед и экскурсовод

    Впервые опубликовано в блоге автора

  4. Еврейские профессии. Меламед

    Leave a Comment

    В Восточной Европе евреи были единственным народом, создавшим систему всеобщего образования для мальчиков. Поэтому в возрасте трех-пяти лет каждый еврейский ребенок начинал учиться в начальной школе – хедере.

    Проводы в школу происходили с особой торжественностью. Мальчика одевали в лучшую субботнюю одежду, и отец на руках нес его в хедер, завернув в талит, дабы взгляд юного ученика не упал на что-нибудь непотребное. Учитель (меламед, ребе) писал на доске буквы еврейского алфавита, намазывал их медом, и давал облизать ребенку, чтобы учеба казалась ему сладкой.

    В хедере одновременно учились дети нескольких возрастов. Самые младшие  (дардике, с трех лет) изучали алфавит, и учились читать на иврите. С пяти лет дети начинали  изучалось Тору с  комментариями Раши; в восемь лет приступали к серьезному изучению Талмуда. Светских дисциплин в хедере не изучали.

    «Скоро и мои детские шалости перестали беспокоить деда. Он решил отдать меня в хедер. Выбор меламеда был сделан скоро: для школы первой ступени, где обучали чтению на древнееврейском языке и Пятикнижию, у нас уже был патентованный учитель – живший рядом с нами Куле (сокращенное от Янкуле, Яков) Велькес, рыжий еврей средних лет, был как бы создан для роли «азбучного меламеда»: веселый и ласковый, заигрывавший с малышами, он совсем не был похож на того грозного «ребе», которым матери обыкновенно пугали шаловливых детей.

    Летний день, окна в хедере раскрыты на улицу , по которой снуют люди, и далеко разносятся смешанные голоса учителя и учеников, громко читающих по складам: комац алеф — О, пасах бейс — Ба и т. д. Ребе подгоняет слабых: «ну, зог’же, шейгец, кундес» (ну, скажи же, шалун, озорник), а когда мальчик делает ошибку, кричит на него с притворным гневом: «ах, крепхен золсту эсен!» (ах, ешь ты вареники!).

    За короткое время усвоил я чтение древнееврейского текста с пунктуацией, упражняясь главным образом в чтении знакомых нам по синагоге устных молитв. За- тем мы приступили к изучению Пятикнижия по старому методу: каждое слово древнего подлинника мы с помощью учителя переводили тут же на родной идиш».

    С. Дубнов, Книга жизни: Воспоминания и размышления

    Не всем еврейским детям так везло с первым учителям. В меламеды обычно шли неудачники, не способные ни на что больше; как вспоминал старший брат нобелевского лауреата Башевиса-Зингера, «приличных меламедов вообще не существовало, потому что только растяпы и никудышники, не пригодные ни к чему другому, становились в то время меламедами».   Поэтому неудивительно, что многие из этих горе-учитилей, лишенных педагогических талантов и не получивших никакой методической подготовки, вдалбливали детям еврейскую премудрость преимущественно с помощью подзатыльников и плетки:

    Из больших меламедов были в городе двое, которые страшно били и пороли детей. Самые большое наказание называлось «сделать пакет». Для этого меламед спускал мальчику штаны и закатывал наверх рубашку. Раби в этот момент держал в руке хорошую розгу или плётку, и в таком положении мальчик должен был читать урок из Гемары. И если он не знал какого-то слова, раби его с силой хлестал, так что на теле оставался синий след. Так он читал в течение часа…   Одним из двух упомянутых злых меламедов был Довид Лохматый. Он имел целую голову лохм. В злобе он становился страшен и мальчиков просто истязал. У него было принято подымать мальчика вверх и бросать на землю, чтобы тот падал замертво.

    Ехезкель  Котик. Мои воспоминания

    Тем не менее, после нескольких лет в хедере все мальчики умели бегло прочесть молитву или отрывок из Торы. В отличие от их соседей, неграмотных среди евреев не было.

    У некоторых меламедов был помощник, которого называли белфер или бехелфер. Основанная обязанность бехельферов состояла в том, чтобы утром привести маленьких учеников в хедер, а вечером вернуть их домой.

    Так мы ехали через местечки, деревни и леса Люблинской губернии, которую называли «владениями царя нищих». Мы проезжали через старинные еврейские города, упомянутые в еврейских книгах: Замостье, Шебжешин, Горай, Юзефов и многие другие. Города со старинными синагогами и еврейскими кладбищами. Города с древними соборами и башнями, с большими круглыми рыночными площадями, окруженными деревянной стеной с навесами, которые называются «починами», под ними сидели лавочники и торговки. Города со стародавними еврейскими обычаями, в которых на рассвете шамес созывал обывателей в синагогу, а белферы, напевая, вели в хедер маленьких детей.

    Исроэл-Иешуа Зингер, О мире, которого больше нет

    С учетом многочисленных опасностей и трудностей, подстерегавших учеников на улицах местечка (собаки, хулиганы, непролазная грязь, снежные завалы,..)  такой сопровождающий был совсем не лишним.

     

  5. Все тайны библейской ДНК

    Leave a Comment

    Анализ ДНК человеческих останков, найденых в Ливане, в Иордании и в Израиле, обнаружил новые подробности о происхождении популяций древнего региона и их генетических связях.

    Изучение древнего ДНК дает возможность читать генетическую информацию сквозь тысячелетия – это настоящая революция, которая внесла значительные изменения в понимание истории человечества в последние годы. Теперь эта революция также достигла истории ханаанейцев: народов, которые жили в южном Леванте в бронзовом веке во II тысячелетии до новой эры. Новое исследование, опубликованное в научном журнале Cell, анализирует ДНК останков десятков людей, найденных в ходе археологических раскопок в Ливане, в Иордании и в Израиле, раскрывая новые подробности о том, кем были жители Ханаана и откуда они пришли.

    Ханаанейцы, или народы, которые появляются в Торе под  именами хеттов, ивусеев и других, упоминались, как минимум, от трех до четырех тысяч лет назад. Археологические раскопки, проводимые в этом районе в течение последних 150 лет, показали, что эти народы жили в своих городах в регионе, называемом Южный Левант, — который сегодня включает Ливан, Израиль и палестинские территории, Иорданию и юго-западную Сирию, — и у них была общая материальная культура.

    Исследователи ДНК собрали кости семидесяти трех человек, живших в Тель-Мегиддо, Иудее, в районе Бака в центральной Иордании и в Тель-Эвере. Ученые также использовали предыдущие исследования для анализа ДНК костей, найденных в Сидоне (Ливан), в Эйн-Газале (Иордания) и в Ашкелоне (Израиль). В общей сложности это кости девяноста трех человек, которые жили в этом регионе на протяжении полутора тысяч лет.

    После извлечения ДНК исследователи проанализировали данные с использованием различных вычислительных моделей. «В целом, мы обнаружили высокую однородность среди образцов из разных исследованных нами мест. Люди, которые жили в разных поселениях региона, были генетически более схожи между собой, чем с любой другой популяцией за пределами региона», — сказал профессор Лиран Кармель из Еврейского университета. Двумя исключениями были жители прибрежных городов Сидона и Ашкелона, где было выявлено сильное влияние других народов. «В этой статье мы раскрываем вероятность того, что это может быть результатом связей этих городов с другими, расположенными на побережье Средиземного моря», — объясняет Кармель.

    Вторая проблема, которую исследователи стремились изучить, это происхождение популяций, которые жили в этом регионе в бронзовом веке. Археологи знают о связи между ханаанейцами бронзового века и культурами кавказского региона благодаря находкам, сделанным в ходе археологических раскопок.

    «Генетические находки подтверждают гипотезу, что тут имела место миграция, — говорит один из руководителей исследования, профессор Исраэль Финкельштейн с кафедры археологии Тель-Авивского университета. — Дело не только в том, что иностранный ген один раз попал в этот регион и передался потомкам — мы обнаружили, что миграция происходила в течение длительного времени. Есть некоторые относительно поздние подробности, которые свидетельствуют о том, что значительная часть населения является потомками людей, которые пришли в этот район незадолго до этого».

    Выяснилось, что жители ханаанейских городов бронзового века были генетически связаны как с людьми, жившими в этом регионе раньше, так и с населением, генетически близким к современному населению гор Загрос на севере Ирана. Тем не менее, поскольку нет никаких свидетельств переселения из Загроса в Южный Левант во времена бронзового века, исследователи создали альтернативную модель, включающую образцы из кавказского региона.

    Эта модель показала, что генетическое воздействие популяций, живущих в горах Загрос, на ханаанейские народы также можно объяснить их влиянием на кавказский регион, после чего население кавказского региона частично смешалось с населением южного Леванта. Эта теория соответствует археологическим находкам на Кавказе. «Мы обнаружили, что Загрос очень сильно повлиял на Кавказ. Оправданы оба варианта: и переселение народов из Загроса в Левант, и генетическое воздействие через Кавказ», — говорит Кармель.

    Сравнивая ранние и поздние генетические находки, исследователи также показали, что процесс проникновения новых популяций в регион Загрос был постепенным. «В самых ранних образцах ДНК (ок. 2400 года до н.э.) доля «загросских» генов составляла около 30-40 процентов — свидетельство того, что смешение началось еще до середины бронзового века. В последующие полторы тысячи лет уровень иностранной ДНК увеличился еще на 15 процентов», — говорит Кармель, добавляя, что исследование не позволяет на данном этапе выяснить, была ли это большая и стремительная волна миграции или она была постепенной.

    Другое исследование, опубликованное в журнале Cell, проанализировало находки древней ДНК из анатолийских, кавказских и загросских регионов от каменного века до позднего бронзового века. В этом исследовании также было выявлено, что население этих регионов оказало генетическое влияние на население разных регионов Ближнего Востока.

    Другим ключом к миграции с севера являются имена, фигурирующие в документах аль-Амарны, документах из египетского архива, которые включают переписку с левантийскими правителями. Среди имен правителей есть имена, происходящие от языка, используемого от Северного Леванта до Кавказа», — объясняет Финкельштейн.

    Два из исследованных скелетов были найдены очень близко к зданию дворца Мегиддо, и можно предположить, что они были связаны с королевской семьей. Доля смешения с иностранным населением в ДНК этих двух скелетов была относительно высокой, что еще раз подтверждает, что мигранты интегрировались в местную элиту.

    Третий вопрос, который исследователи пытались раскрыть, касается того, куда делись ханаанейцы — что случилось с ними после бронзового века. Археологические находки показывают, что около 1150 года до н.э. культуры региона исчезли, и появились другие, такие как Израиль и Иудея, Аммон и Моав. Доминирующая власть в регионе также изменилась и перешла от фараонского Египта к месопотамским империям (Ассирия и Вавилон).

    С этой целью исследователи сравнили древнюю ДНК с ДНК четырнадцати групп населения, проживающих сейчас на Ближнем Востоке: четыре еврейские группы (из Восточной Европы, Эфиопии, Марокко и Ирана) и десять арабоязычных групп: палестинцы, друзы, бедуины, саудиты и многие другие.

    На этом этапе исследователи пытались рассчитать, какую долю в геноме каждая из современных популяций получила из одного из четырех источников: Европы, Восточной Африки, гор Загрос и ханаанского региона. Однако из-за сходства между геномом ханаанейцев и геномом региона Загроса их алгоритмы не смогли разделить эти два источника. «По этой причине мы не можем определить точный процент ханаанейской компоненты в каждой популяции», — говорит Кармель.

    Чтобы решить эту проблему, исследователи объединили компонент Загроса и Ханаан в общий ближневосточный компонент. Результат: во всех исследованных арабоязычных популяциях ближневосточный компонент составляет от 80 до 90 процентов их генома. Среди ашкеназских евреев от 50 до 60 процентов генома происходит с Ближнего Востока, а остальная часть — европейская, как и у марокканских евреев (но у них также присутствует восточноафриканский компонент). Среди эфиопских евреев Ближний Восток составляет 20 процентов генома, а восточноафриканский – 80 процентов. «Эти результаты более или менее соответствуют выводам предыдущих исследований», — говорит доктор Шай Карми с медицинского факультета Еврейского университета.

    «Наше исследование не показывает, что современное население обязательно является потомками древнего населения, которое мы анализируем в статье — например, ханаанейцев, — объясняет Карми. – Современные популяции могут быть потомками древних популяций, чьи генетические следы исследователи пока что не нашли. Генетически древнее население Загроса, Кавказа и Леванта максимально приближено к тем, кто населяет этот регион сегодня».

    Третье исследование, опубликованное сегодня в научном журнале American Journal of Human Genetics, также выявило, что в бронзовом веке существовала значительная генетическая преемственность. По словам исследователей, геном современных жителей Ливана схож с геномом жителей этого района три тысячи лет назад.

    В сопроводительной статье с комментариями профессор Людовик Орландо из университета в Тулузе (Франция), пишет, что новые статьи заполняют важные пробелы в истории генома Ближнего Востока. Однако профессор Орландо предостерегает от ненаучного и популистского использования результатов ранних исследований ДНК. Он упоминает, что предыдущее исследование, посвященное генетической истории жителей Леванта, было неправильно использовано премьер-министром Биньямином Нетаниягу «в попытке оправдать свою внешнюю политику и утвердить права на землю».

    «Я обеспокоен тем, что новая работа будет использована аналогичным образом, — пишет профессор Орландо. — Но это будет совершенно неправильно: никакая современная группа не может быть изображена полными правопреемниками древних предков, которые когда-то жили в том же регионе. Интересно, что исследованные еврейские и арабские группы демонстрировали постоянное смешение с различными группами в последние три тысячи лет».

    В статье о генетической истории ханаанейцев исследователи пишут, что «родословная современного населения будет качественно реконструирована, чтобы дать понимание, как народы Южного Леванта в бронзовом веке менялись в более поздние периоды в контексте процессов, знакомых по многочисленным археологическим и историческим записям последних трех тысячелетий».

    Асаф Ронэль, Нир Хассон

    Источник: сайт Детали

  6. Еврейский чудотворец из Лондона

    Leave a Comment

    Несколько дней назад мы опубликовали заметку о лорде Гордоне, английском аристократе, ставшем евреем. Сегодня мы хотим поговорить об еще одном незаурядном английском еврее, так же практически забытом.

    Какие ассоциации вызывает у нас слово бааль-шем? Думаю, что не ошибусь, если предположу, что почти все сразу же подумают о Исраэль бен Элиэзере, известном как Бааль Шeм Тов («Обладатель доброго имени»), или Бешт,  легендарном основоположнике хасидизма.

    Однако в XVIII веке, когда жил рабби Элиэзер, бааль-шем (обладатель, или повелитель имени) было, прежде всего, профессией. Так называли целителей, лечивших различные недуги с помощью теургических заклинаний и амулетов. С учетом тогдашнего мировоззрения и уровня медицины, услуги этих целителей были весьма востребованы, и некоторые общины даже нанимали профессиональных бааль-шемов, которые должны были постоянно жить в городе и врачевать местных жителей.

    Основоположник хасидизма был одним из таких профессиональных бааль-шемов. Несколько лет назад это убедительно доказал Моше Росман, сделавший, наконец, то, до чего почему-то не догадался никто из прежних исследователей хасидизма, начиная с Дубнова и других классиков. Росман отправился в архив князей Чарторыйских, которым в интересующее нас время принадлежал Меджибож, и обнаружил там общинныe реестры, в которых, в числе прочих, упоминается и р. Элиэзер, профессиональный бааль-шем.

    Стоит отметить, что при жизни Бешт был далеко не самым известным бааль-шемом. Его популярность вряд ли простиралась дальше родных мест. А между тем, имя другого еврейского каббалиста-целителя, сегодня практически забытого, гремело в то время на всю Европу.

    Комментируя пребывание в России прославленного авантюриста Калиостро, Екатерина II, которую Бог наградил не только государственными, но и литературными дарованиями, язвительно писала:

    Господин Калиостро, однако, прибыл в момент весьма благоприятный для него, в момент, когда несколько масонских лож, увлеченные принципами Сведенборга, хотели непременно видеть духов; они побежали к нему, ибо он утверждал, что владеет всеми секретами доктора Фалька, близкого друга Ришелье, однако, на его несчастье, Калиостро не смог удовлетворить любопытство тех, кто хотел все пощупать там, где нечего ни смотреть, ни щупать.

    Калиостро

    К сожалению, Елена Морозова, опубликовавшая этот высочайший отзыв в своей книге о Калиостро, не сочла нужным пояснить, кто такой доктор Фальк, учеником которого называл себя итальянец. В других русскоязычных источников упоминаний об этом человеке практически нет. Между тем  Хаим Самуэль Яаков Фальк (Фалькон), так же известный как Бааль-Шем из Лондона, безусловно, был одним из самых известных евреев восемнадцатого столетия.

    О детстве и молодости Фалька известно немного. Считают, что он родился около 1708 года: местом рождения одни называют немецкий Фюрт, другие – местечко Подгайцы в Подолии, входившей в те годы в состав Речи Посполитой. Его отцом был некто Рафаэль Сфаради. Сесиль Рот считал это свидетельством сефардского происхождения,  однако не исключено, что своим прозвищем Рафаэль был обязан увлечением каббалой – в отличие от остальных евреев, многие восточноевропейские каббалисты молились по молитвеннику сефардских евреев.

    В середине восемнадцатого века Фальк переселился в Вестфалию, где быстро приобрел славу успешного бааль-шема, способного исцелять больных благодаря знанию сокровенных имен ангелов и самого Всевышнего. Кроме того, он быстро прославился умением находить спрятанные клады, а так же умением превращать недрагоценные металлы в золото. Правда, репутация алхимика не пошла ему на пользу – местные власти арестовали Фалька  по обвинению в колдовстве, приговорив его к сожжению на костре. К счастью,  Фальку удалось бежать.  Поскитавшись по Европе, в 1742 прибыл в Лондон, где и поселился вместе со своим слугой и верным спутником Цви-Гиршем из Калиша. В Англии Фальк так же занялся целительством, поиском кладов и написанием амулетов.

    Восемнадцатое столетие стало подлинным  золотым веком для харизматичных авантюристов, претендовавших на обладание сверхъестественными талантами и  сокровенными знаниями. В европейских салонах в те годы с успехом  гастролировали граф Сен-Жермен, Казанова, упомянутый выше граф Калиостро.  Были среди них и евреи, например,  сын прославленного раввина Йонатана Эйбишутца Вольф объявивший себя пророком. Несмотря на еврейское происхождение и скандальную репутацию –  Вольфа обвиняли в связях с многочисленными женщинами, оргиях, злостной неуплате долгов и других прегрешениях –  этот выходец из раввинской семьи  сумел приобрести богатых и знатных покровителей в Германии и Австрии, стал личным агентом курфюрста Саксонии, а под конец жизни даже обзавелся дворянским титулом.

    Как ни парадоксально, своими успехами все эти египетские жрецы и ученики чародеев были обязаны, в первую очередь, стремительному научному прогрессу, поразившему европейцев градом открытий, расшатавших традиционные представления о возможном и невозможном. Привыкший, что немыслимое вчера становится рутиной сегодня, обыватель был  готов поверить и в философский камень, и в эликсир вечной молодости, и даже в тайны еврейских букв.

    Словом, Фальк оказался в нужное время и в нужном месте. Правда, успех пришел к нему не сразу, первые годы в Англии Фальк прожил в ужасающей нищете. Как писал в дневнике его слуга Цви-Гирш, значительную часть домашней утвари пришлось заложить в ломбард, а самому Калишу хозяин регулярно задерживал и недоплачивал жалование. Однако слава целителя и чудотворца постепенно сделала свое дело: у Фалька появились состоятельные пациенты и покровители, и к концу жизни он стал одним из богатейших евреев Лондона, с широкими связями в высшем свете. В своем роскошном доме он устроил личную молельню, которую обильно украсил серебром и золотом. (В еврейском музее Лондона хранятся два миниатюрных свитка Торы в изящных серебряных  футлярах).

    Истории о чудесах, совершенных Фальком, передавались из уст в уста. Блюдо, которое он заложил в ломбарде, чудесным образом оказалось в его доме. С помощью заклинания он мог наполнить чулан отборным углем. Когда во время поездки у его кареты отвалилось колесо, оно само покатилось вслед за экипажем. Во время большого пожара, угрожавшего синагоге, Фальк остановил пламя, написав на дверях четыре еврейских буквы (скорее всего, непроизносимое имя Всевышнего), и т.д.

    Сохранилось свидетельство польского еврея Зусмана Чесновского, описавшего встречу с Фальком в письме своему сыну в Польше.  Среди прочего, он писал:

    Его комнату освещает серебряный светильник, висящий на стене. С этим светильником он сотворил невероятное чудо. Как-то накануне субботы он наполнил его обычным количеством масла. Однако светильник горел три недели…Это было великое чудо, больше, чем чудо Хануки.  В Хешване он затворился в своем доме около (Лондонского) моста. Дом был полностью заперт, так что никто не мог выйти, и он провел там шесть недель без еды, питья и сна, не зажигая огня.

    В некоторых легендах Фальк представал сущим чернокнижником. Так, в 1762 журнал «The Gentleman’s Magazine» опубликовал леденящую душу историю о неком протестанте, которому  еврейский каббалист обещал открыть сокровенные таинства, после чего начертил в саду два круга, состоявших из имен Бога и ангелов, и с особой жестокостью принес в жертву черного козла.

    Впрочем, даже современники в большинстве своем не сомневались, что все эти ужасы были плодом воображения автора.

    Со временем у Фалька появилось немало нееврейских почитателей, включая представителей высшей аристократии. Сесиль Рот называет в их числе французского маршала маркиза Шарля Делакруа. Раввин Хаим Азулай писал, что когда он был в Париже, некая маркиза де Круа хвасталась, что «бааль-шем из Лондона» занимался с ней практической каббалой. (Это сообщение привело раввина в бешенство: он считал совершенно недопустимым учить сокровенным тайнам Торы женщину, да к тому же еще нееврейку).  Есть сведения о встрече Фалька с польским магнатом князем Чарторыйским.

    Фальк слыл не только каббалистом и магом, но и алхимиком. Ученик Фалька, рабби Товия бен Иегуда из Польши, в 1773 году рассказал гебраисту и мемуаристу Эзре Стайлсу из Йельского университета, что своими глазами видел у Фалька философский камень и лично наблюдал превращение металлов.

    Именно репутация алхимика привела к  лондонскому бааль-шему  барона Теодора фон Нейгофа – вестфальского авантюриста, который весной 1756 высадился на Корсике и провозгласил себя корсиканским королем Теодором I.  Изгнанный с острова французами, он перебрался в Лондон, где обратился к Фальку (которого, возможно, знал еще по Вестфалии), чтобы алхимик сотворил ему побольше золота, с помощью которого барон намеревался навербовать новую армию и вернуть себе престол. Каббалист, однако, подкачал, и 11 декабря 1756 года первый и последний корсиканский король умер в нищете и одиночестве.

    Теодор фон Нейгоф

    Французский писатель-антисемит Эдуард Дрюмон утверждал, что «во время путешествия герцога Орлеанского в Англию он получил от раввина Фальк-Шека перстень, который должен был доставить ему престол. Хотя пророчество и не сбылось по отношению к Филиппу-Эгалите, но это кольцо было как-бы залогом необъяснимого пристрастия всех Орлеанов, за исключением старшего сына Луи-Филиппа, к евреям». Легенда о Фальке и герцоге известна не только Дрюмону. Михаил Кузьмин в своей книге о Калиостро писал: «Фальк был не последний чародей: это он дал герцогу Орлеанскому талисман, разбить который впоследствии удалось только молитве г-жи de la Croix. Тогда Филипп Эгалите побледнел в Конвенте и лишился чувств». Говорили, что герцог, ставший во время революции республиканцем, и казненный вместе с другими жирондистами, накануне казни передал этот перстень своему сыну – будущему королю-гражданину Луи-Филиппу.

    Соседом Фалька некоторое время был знаменитый шведский теософ и визионер Эммануил Сведенборг. Естественно, это породило множество спекуляций, что шведский философ был знаком с еврейским каббалистом, и даже учился у него тайнам еврейской каббалы. Однако никаких доказательств этому нет.

    В восемнадцатом веке западноевропейское еврейство оказалось расколото в результате конфликта двух влиятельных раввинов, упомянутого выше Йонатана Эйбишутца и Якова Эмдена, обвинявшего своего оппонента в тайном сабатианстве. В этот конфликт был втянут и Фальк: узнав, что в его доме побывал польский саббатианец Моше-Давид из Подгайце, Эмден немедленно отлучил лондонского бааль-шема. В письме одному из своих коллег Эмден собрал все, кажется, все слухи, ходившие о Фальке:

    Хотя я не знаю его лично, я слышал, будто он утверждает, что является знатоком практической каббалы, и что у него есть способность находить клады. Он женился на бесчестной женщине, вместе с которой переехал в Лондон. Здесь он приобрел популярность, особенно у представителей низших классов, которые попытались его использовать, чтобы разбогатеть. Ему поверили так же некоторые богатые христиане, полагавшие, что он сможет отыскать для них клады. С помощью разных трюков он сумел охмурить одного капитана-нееврея, который потратил на него все свое состояние, впал в бедность и живет сейчас только благодаря щедрости Фалька. Поразительно,  но этот капитан продолжает хвалить Фалька среди богатых христиан! Благодаря этому этот бааль-шем продолжает жить, как богач, и пользуется своими деньгами, чтобы подкупать своих последователей, дабы те продолжали его славить.

    Лондонские евреи так же подозревали Фалька в саббатиансве. Одно время руководство местной общины даже запретило молиться в его молельне; некого Моше Фишмана, нарушившего этот запрет, в наказание заставили стоять во время чтения Торы.   Были ли эти обвинения справедливы? Израильская исследовательница Михаль Орон,   скрупулезно проанализировавшая дневники лондонского бааль-шема и его слуги, а так же другие источники, полагает, что однозначных свидетельств саббатианства Фалька не существует.

    Как бы то ни было, впоследствии Фальк примирился с лондонской общиной, и даже подружился с городским раввином р. Давидом Тевелем Шиффом. Нажив огромное состояние, он регулярно тратил значительные суммы на благотворительность. Правда, формально Фальк так и не стал членом общины, пошутив, что не хочет быть домохозяином (бааль а-байт), будучи хозяином всего мира (бааль а-олам).

    Фальк скончался 17 апреля 1782, и был похоронен на лондонском еврейском кладбище, рядом с могилами городских раввинов. Некоторое время его могила служила местом паломничества английских евреев, которых привлекала его репутация праведника и чудотворца.  Значительную сумму Фальк завещал на благотворительность.

    Еврейское происхождение, знакомства в высшем свете, занятия каббалой и алхимией – все это сделало Фалька настоящей находкой для разоблачителей жидо-масонского заговора. Бывший генерал Нечволодов, который на бернском процессе доказывал, в качестве эксперта защиты, подлинность Протоколов сионских мудрецов, посвятил лондонскому чудотворцу целый абзац:

    Во времена [масонского] съезда в Вильгельмсбаде среди посвященных масонов высокого уровня особым уважением пользовался один таинственный еврей – доктор Фальк: «Это человек, выдающийся во всех отношениях. Одни считают его главой всех евреев и чисто политическим проектам приписывают все лучшее и исключительное, что есть в его характере и жизни.  В воспоминаниях шевалье де Рампсова упоминается о нем как об особом человеке, розенкрейцере… Он почти недоступен. Во всех сектах познания тайных наук он считается посвященным высокой степени. В настоящее время он находится в Англии. Барон Глейшен может предоставить дополнительные сведения на эту тему. Попробуйте получить дополнительную информацию во Франкфурте», – читаем в одной секретной инструкции французского масонства, полученной посвященным масоном высокой степени перед отъездом на собрание в Вильгельмсбаде и крупные масонские собрания во Франкфурте.

    Как мы могли убедиться, Фальк не имел никакого отношения к хасидизму и, скорее всего, никогда не встречался с Бештом.  Тем не менее, судьба лондонского бааль-шема оказалась посмертно связана с именем самого известного на сегодняшний день обладателей этого титула.

    Произошло это так. В свое время художник Джон Копли, или, по другой версии, Филипп Лютенбург, близкий друг упомянутого выше Калиостро,  написал портрет лондонского чудотворца, сохранившийся до наших дней. В 1908 году тогдашний главный раввин Герман Адлер прочел лекцию о Фальке, в которой упомянул об этом портрете, причем назвал его «изображением бааль-шема».  Лекция была опубликована – и поскольку к тому времени этот титул прочно ассоциировался с рабби Исраэлем, все решили, что Адлер имел в виду портрет Бешта!  Так что лицо лондонского мага и алхимика можно по сей день увидеть во многих еврейских изданиях – с подписью, что это ни кто иной, как основоположник хасидизма.

  7. Сны об отце

    Leave a Comment

    Сегодня замечательному поэту Давиду Самойлову (Давид Самуилович Кауфман, 1920-1990) исполнилось бы сто лет.

    В 2014 году издательство “Время” выпустило “Памятные записки” – сборник дневниковой и автобиографической прозы Самойлова. Предлагаем читателям главу из этой книги.

    Мне сны снятся редко. Но среди них постоянно – все один и тот же сон об отце; уразуметь его я не умею.

    А сон вот какой.

    Столовая в нашей старой квартире. Все прежнее, но словно заброшенное. И мама не дома, а где-то в чужом месте. Это я вижу одновременно – дом и не-дом. Что-то от меня скрывает. Дома никого. Отца нет. Я не первый раз стараюсь его застать. И во мне странное предчувствие. Наконец, где-то на завершении сна, я вижу отца. Но он не радуется мне, отворачивается, говорить не хочет. Он чужой, равнодушный. Я понимаю, что он ушел от нас, что он нас разлюбил. И что у него есть другой сын.

    Просыпаюсь с тоской.

    Единственное мне ясно, что это сон об уходе. А прежде снилось другое:

    Мне снился сон. И в этом трудном сне
    Отец, босой, стоял передо мною.
    И плакал он. И говорил ко мне:
    «Мой милый сын, что сделалось с тобою!»

    Лицо в этом сне было точно такое, как в гробу. Это был сон о гневе. Это был сон о том, что он не был счастлив.

    Я понимаю теперь, что чувствовал это где-то с самого раннего детства. В мою любовь к отцу всегда примешивалась доля жалости. Он вошел в мою жизнь какой-то жгучей лирической нотой, еще неразгаданной до конца. И в стихотворении «Я маленький. Горло в ангине» я плачу не о бренности мира, эго литература. Я плачу об отце.

    И позже я плакал о нем. И в нем о себе.

    Дождь идет. Осень. Сумерки. Я иду по городу, руки затолкав в карманы. Иду отцовской походкой, усталый. У меня болят ноги. Я думаю о доме и о работе. Я – отец. Но думаю почему-то: «Бедный папа!». И слезы наворачиваются на глаза.

    И он – я знаю, – так же бредя по дождливому городу, полный забот и усталый, думает: «Бедный сын!».

    Наверное, ни я, ни он не были никогда бедными. Но в этой взаимной мысли была какая-то высшая жалость, связывавшая нас без слов. Может быть, жалость об утраченном общем детстве и тоска об утрате друг друга.

    Отец – мое детство. Ни мебели квартиры, ни ее уют не были подлинной атмосферой моего младенчества. Его воздухом был отец.

    Он и сам какой-то стороной своего существа всегда принадлежал детству. Он не то чтобы любил детей, он, скорей, любил детство, легко входил в него, как входят в детскую комнату, и там не переставал быть тем, чем был. Так же вошел он и в мою раннюю жизнь. Я ощущал его равным. И это равенство только украшалось его взрослым опытом. Он не играл в дитя и не играл с ребенком. Вообще, играть не было ему присуще. Если все мы немного актеры, это совершенно не было свойственно отцу. Он не был внешне ребячлив, наоборот, почти всегда серьезен, с особым, простодушным юмором, какого-то тоже детского пошиба.

    Отец был ясен и чист душой. Вот что более всего соприкасалось с моим ранним сознанием. Вот в чем он не изменялся, а оставался. А я уходил, во мне многое оседало, отпадало, перемешивалось. Он же оставался. Сны об уходе – может быть, о моем уходе от него. И жалость, и горечь, и тоска, и ощущение безвозвратности – эго все о разлучении душ. Мне иногда кажется, что я плохо знаю отца – мы ведь все друг друга плохо знаем. А иногда думаю, что знаю его слишком хорошо, лучше, чем он сам себя знал. Я ведь давно стараюсь отца из моих составных частей особо выделить и к этой части особо присмотреться.

    Тут нужна большая работа души. Ведь каждая наша составная часть прилегает к другой и оттого утесняется, изменяется, срастается. А над этими частями лежит и то, что их соединяет, не менее важное – нечто производное, но в этом средостении и есть самое тело моей души. И отца надо из себя вынуть, расправить, связать с тем, что помнится. Вот какая работа нужна – как реставрация старинной картины – та же бережность, та же осторожность. И потом все равно не будешь знать, насколько воспроизведение соответствует оригиналу. И никогда не узнаешь.

    Для того, чтобы правду воссоздать, обязательно кусок живого надо выделить. А выдели – и нарушится связь живого с живым, части с целым. И умирает живое, умирает правда. Вот и думай, как достичь, как постичь, как выделить, не вырезывая, как различить, не нарушая.

    Вспоминай осторожно!

    Я маленький. Горло в ангине. Это у меня бывало часто. А еще скарлатина, дифтерит, корь, свинка, воспаление легких, малярия. Всего не помнит даже мама. Все детство я болею. Но, кажется, только по зимам. И болеть привык. Особая тишина стоит в нашей квартире, когда я болею, какая-то жужжащая, как прялка, тишина. За тюлевыми занавесями только небо. Оттого и не помню – были галки зимой или не было.

    Интересное свойство памяти. Когда мы вспоминаем целый период жизни, мы, в сущности, не помним всего протяжения времени, а лишь детали, узоры на бесконечном сером полотне. Эти детали и соединяются в один день, который для нас – картина того или иного времени. А нахватаны частности из разных дней. Память художественна. Помним день, а кажется, что помним время.

    Одаренные люди лучше помнят, потому что ярче подробности их памяти и лучше соединены в картину. Более того, от способа соединения деталей в одно зависит наше ощущение протяженности времени. Нагромождение сюжетов и деталей, не сошедшихся в «один день», рождает чувство быстрого протекания времени. Длинная жизнь поэтому вовсе не та, которая насыщена событиями. Чаще всего, лишенная верного расположения деталей, она кажется быстротекущей и, может быть, бесплодно ушедшей. Длинен «один день».

    Мое начальное детство – день болезни, картина, где для меня самого неразличимы разные по времени мазки.

    Видимо, ранняя Пасха. Потому что Теофил Андреевич, грек, подарил мне большое с узорами шоколадное яйцо. А в нем – я знаю – другое, поменьше, а в этом – третье – маленькое деревянное крашеное. А дядька-провизор принес шоколадного медведя. Медведь сидит в деревянной коробочке и изображает зоопарк. Другой дядька – владелец «Меркурия» – дал мне несколько тяжелых медных пятаков. Ими я кормлю медведя.

    Но все это мне уже прискучило. Я жду отца.

    Отец возвращается с работы всегда в одно и то же время. По нему можно проверять часы. А если он чуть запаздывает, фантазия рисует мне страшные картины. Мне чудится, что он попал под трамвай. Меня охватывает озноб. Это уже на всю жизнь – фантазия делает ожидание для меня мучительным.

    Я прислушиваюсь к шагам на лестнице. И вот, наконец, слышу его шаги, его стук в дверь. Его звонок.

    И мгновенно успокаиваюсь.

    Папа входит и сразу ко мне. Он приносит какой-нибудь пустяк – карандашик, блокнотик. Он совершенно не умеет покупать, тратить деньги. Да, по-моему, у него в кармане всегда одна мелочь. Но почему-то этот карандашик, блокнотик дороже мне драгоценного шоколадного яйца. Я чувствую к ним нежность, потому что это бедный подарок. И его надо приласкать и спрятать под подушку, чтобы ему хорошо жилось.

    Отец садится обедать. Ест он быстро, безо всякого внимания к пище.

    – Как тебе понравилась телятина? – спрашивает мама.

    – А разве это была телятина? – удивляется папа.

    Мама, кормя отца обедом, тут же выкладывает ему все события и происшествия дня. Это я слушаю с интересом. Папа тоже слушает, поддакивает. Но очень редко выражает мнение, разве что по вопросам, касающимся непосредственно жизни семьи. Он редко высказывает мнение о ситуациях и людях. Мама, та как будто всегда точно знает, что хорошо и что плохо. И всегда темпераментно утверждает точные свои понятия. Папа, я чувствую, знает это для себя гораздо точнее, чем мама. Но ему не нужно оценивать других, чтобы определить правильность своей жизненной линии. Он как будто никогда не избирает, внутренне не колеблется, но всегда неуклонно движется в одном, раз навсегда установленном направлении. Его движет что-то внутреннее, чему он сам никогда не ищет названия: долг, вера, обязанность, убеждение.

    Перед отцом как будто не стояли никогда нравственные дилеммы. Он как будто всегда ощущает свое простое назначение в этой жизни. И мучается только тогда, когда ему кажется, что это назначение он не может хорошо осуществлять. Он не стремится оценивать других, потому что полагает, что у других тоже есть свое назначение, о котором не ему судить. Вместе с тем он не пытается воспроизвести чужое назначение, стать на чью-то точку зрения. У него есть своя линия. И то, что не его линия, он отодвигает от себя. Это как бы его не касается.

    Он доброжелателен к людям и исходит из презумпции добра. Но он и наивен. Зло, ложь, корысть, воровство совершенно неприемлемы для него. И уже убедившись в том, что данный человек безнравствен, что его, отцовская линия, не может обойти или обогнуть подобное, он говорит кратко и раздраженно:

    – Это мерзавец.

    И навсегда уходит, отгораживается от такого человека. Он полагает его несуществующим. Это его форма нелюбви. И отнюдь не нейтральная. Папа умеет не любить, не принимать, и «отодвигание» для него не механический, а, скорей, болезненный процесс. Как бы это объяснить! Он не тратит сил на приятие человека. А на неприятие, на равнодушие тратит. Он тратит силы не на сокрушение зла, а на уход от него. Пожалуй, так.

    Я жду, когда отец покончит с обедом и займется мной. Он со мной не играет, а только рассказывает. Он пересказывает свое детство, и я снова его проживаю. Я ищу ему аналогий в своем детстве, так непохожем.

    У него было мало игрушек. И у меня мало. Я их не люблю. Мой дед с отцовской стороны служил бухгалтером на спичечной фабрике и детям своим приносил спичечные коробки. Они из них склеили большой дом. И я мечтаю о такой игрушке, она мне нравится больше, чем слон из папье-маше с качающейся головой и чем паяц Микель, которого дернешь за веревочку – и он двигает руками и ногами. Микелем его прозвал папа – он утверждает, что паяц похож лицом на Микеля Анджело.

    В детстве отца пугали Микитой, может, это был дворник, может, сосед, Микита живет и у нас. Он не очень страшный, зовем мы его Микитка. Но и я его слегка побаиваюсь.

    Он представляется мне не человеком, а странным существом, вроде Берлуки.

    Берлука мне однажды приснился. Он лежал студенистой, слегка светящейся массой между нянькиной кроватью и тумбочкой, весь переливался и покручивал один длинный тараканий ус. Я проснулся в страхе.

    Теперь я понимаю. Нянька пела одну и ту же песню:

    Разлука ты, разлука,
    Чужая сторона.

    Из Разлуки стал Берлука и соединился с Микитой. Наша с папой домашняя мифология.

    Начинается эта мифология с ожидания конца света. В раннем детстве отца появляется комета, вероятно, знаменитая комета Галлея. И в маленьком городке ждут конца света. Старая папина бабка с внучатами забираются с вечера на печь и… ждут. Я переживаю то же потрясение, потому что уже знаю, что такое ожидание.

    Я даже забываю, что конца света вовсе и не было.

    Он когда-то все же был – для папы и для меня.

    Этот рассказ соединяется у меня в сознании с библейскими историями. Папа не рассказывает сказки, а пересказывает Библию. Он рассказывает так же, как про комету. У меня нет ощущения, что все это было давно и происходило не с нами. Я вижу гибель Содома и Гоморры и жену Лота, превращенную в соляной столб. Мне представляется всемирный потоп и так заботливо помещенные в Ноев ковчег семь пар чистых и семь пар нечистых. Как это понятно и практично.

    Библейские сказания путаются у меня с папиным детством. Он рассказывает так, словно происходило все рядом с ним, с людьми, хорошо ему знакомыми. История Иосифа, в сущности, история мальчика из папиного городка, у которого были злые и завистливые братья.

    А история младенца, пущенного по реке, чтобы избавить от избиения, и выловленного дочерью фараона![11] Есть же еще добрые люди. Я же не знаю, что фараонов давно нет.

    И странное ко всему этому причастное существо – бог.

    Удивительно, что бог – образ очень ранний – не порождает во мне истинно религиозных представлений. Даже картина сотворения мира не ощущается как могучая аллегория созидания жизни из божественного духа. «Вначале было слово». Так ведь уже было. Значит, было все, названное словом. И сотворение миpa – лишь упорядочение того, что было, вроде приборки и расстановки по местам, вроде работы Федора Абрамовича, шоркающего затемно метлой где-то по невидимому тротуару.

    Этот образ бога-работника остается у меня надолго. Лет в восемнадцать я писал:

    Весь перепачканный и черный
    Он шел, со лба откинув прядь,
    К земле еще не нареченной —
    Игру материи смирять.

    Для меня бог был натурфилософской, космогонической метафорой. Не более того. Потребность иного представления пришла вместе с развитием понятия о смерти, то есть о высшей цели бытия. Из двух потребностей – космогонической и нравственной (где-то ощущается, что и они неразделимы) – вторая «ближе к шкуре», необходимей. Бог, рождающийся из нравственного импульса жизни, из необходимости объяснить себе себя, надежней и ощутимей, чем бог-демиург, может быть, еще и потому, что наши представления о материале мира примитивны и ненадежны, несмотря на все успехи современных наук.

    Отец внушал мне не взгляды, а представления.

    Видимо, начальное представление о боге как нравственной категории идет от него.

    Он не был изначально религиозен. Библия для него – реальный атрибут детства. По ней он учился читать. Когда бабушка моя послала учиться грамоте старшего сына, увязался за ним и мой отец, которому от роду было лет около четырех. Учитель взял его в учение за половинную плату. И отец тоже сел за стол, чтобы твердить нараспев библейские строки – в полутемной, убогой, провонявшей селедкой каморке беднейшего из учителей. А когда кто-нибудь приносил плату за учение, учитель радовался и приказывал скандировать всем:

    – Хороший мальчик Шмуэл (или Мотл, или еще как).

    И мальчик, принесший деньги, радовался. И над темными строками священной книги вставала детская радость. И эти строки постепенно прояснялись и входили в память и непонятным образом вписывались в кривые углы затхлого помещения, в шагаловскую заоконную кривизну местечка. Я, кажется, понимаю, как можно было воспарить над этим, как парить вместе с этим в библию – сказку, библию – мудрость, библию – дух.

    Так сплавлялся в душе ребенка высокий и твердый дух с текучей, зыбкой, детской действительностью. Только детская душа может преодолеть подобное противоречие и создать поэзию детской жизни из столь разнородных и несводимых на первый взгляд материалов.

    Внушена ли была ему вера в бога? Бог был скорее традицией, а не верой, в той полувольнодумной среде европеизирующегося еврейства, к которой принадлежал отец отца, мой дед Абрам, служащий спичечной фабрики.

    Отталкивание от среды было сильно уже в том поколении, не говоря уж о поколении отца, будущих врачей и юристов 20—30-х и далее годов нашего века.

    Отец, чуть оперившись, конечно, начал с вольномыслия. Но чем дольше он жил, тем нужней был ему бог.

    У нас в доме справлялись праздники – и Пасха, и Судный день. Сперва это была дань традиции. Но чем скромней и приблизительней становился с годами обряд празднования, тем торжественней было самоощущение отца. Ибо в празднестве видел он не праздник еды и обряда, а некий символ, для которого достаточно и намека, и приблизительного исполнения.

    Он чем дальше, тем больше укреплялся в боге. Вместе с тем, может быть, и сужая сферу божественного от пределов всеобщего до пределов собственной души. От пределов церкви до пределов веры. От пределов вероисповедания до пределов домашнего духа.

    Иногда он молился – нечасто, в самые большие праздники. И не так, как дед, получавший удовольствие от слов и от пения. И не истово, а отрешенно, как бы беседуя с самим собой. Думаю, что фанатический элемент в составе его натуры, тот, о котором говорено будет ниже, толкал его молиться тайно, про себя, на ходу. И не молиться, а молить. И не за себя, а за меня. Как, вероятно, молил он о том, чтобы я остался жить на войне. Может быть, это были самые мощные импульсы его воли и самые, с его точки зрения, результативные в пределах тех целей, которые он перед собой ставил.

    Да и кто знает, что такое молитва! Мы, люди трезвого взгляда, склонны более всего считать ее застарелой формой психотерапии. Между тем в молитве частная воля осознает себя как часть всеобщей вселенской воли и, может быть, как таковая, способна до некоторой степени изменять характер всеобщего явления воли, то есть быть результативной. Кто знает!

    Отец не был фанатиком, тем более религиозным. Для знавших его он скорее был образцом терпимости. Но в жилах его текла кровь фанатиков.

    Суровая фигура – мой прадед. Он стоит одиноко в семье, отделенный почтением и страхом от детей и внуков, от простой, суеверной и благоговеющей жены, весь погруженный в молитву и высокое учение Талмуда. Он живет не в местечковой действительности, а поверх нее, может быть, и не зная белорусского наречия – разговорной речи неученой прабабки. Ему нет нужды общаться с окружающим людом. Все дела, связанные с домовладением, ведет жена. Ни одна пылинка, кроме синагогальной пыли и праха древних книг, не должна коснуться бархатной ермолки и черного сюртука. Ни один волос не должен упасть из благословенных пейсов. Общение с богом – единственное дело внушительного старика.

    В восемьдесят лет, почуяв приближение смерти, мой прадед продает свое недвижимое имущество и уезжает умирать в святую землю, в землю Израиля. Он уезжает один, ибо бабка не хочет оставить детей и внуков. Да она и не нужна ему. Уезжает один в тогдашнюю пустую и выжженную землю. Умирать. Это было в конце прошлого века.

    Фанатические начала передались в форме особой непреклонности нисходящим коленам отцовской семьи. Фанатизм был глубоко в нем запрятан, смягчен временем, образованием, понятиями.

    Но где-то наличествовал и в нем.

    Отец уважает веру. Всякую веру. Его собственная вера совсем нетрадиционна. Она многими чертами напоминает толстовство. Он был бы идеальным сектантом. И его меньше всего интересует обряд, вся внешняя сторона религии. Его даже не интересует вероисповедание. Терпимость христианства, может быть, ближе ему, чем карающий и осуждающий бог иудаизма. Но выкрестов он не терпит.

    Церковь для него нечто иное, чем вера, нечто интимное, относящееся к традиции национальной и семейной. Да церковь такова и есть по замыслу – она связана с начальным, детским ощущением бога и с таинством, которое – уверен и я – открывается во всем начальном окружении человека, в его раннем сознании. Это потом может забыться, но обязательно где-то выплывает, какой-то особой потребностью вновь приобщиться к изначальному, к своему, родному, где соединено земное и небесное: отсюда – «А ты все-гаки попика, попика пригласи!» – в устах бывшего русского нигилиста Алексея Николаевича Дорошенко.

    Церкви не знавшим, ее и не узнать.

    Не слишком ли поспешный способ растворения русских евреев в русской нации – принятие православия? Не должна ли произойти сперва та степень внедрения в культурную почву, в мироощущение, как у Пастернака, например, чтобы принятие церковного крещения было только последним знаком причастности, унификации внешнего облика? Нет ли в этой поспешности элементов неуверенности и недостатка собственного достоинства? Ведь это не принять учение, а прийти во храм!

    Русскому еврею не вернуться в синагогу. Но и сразу не вступить во храм. И надо ли торопиться? Не сразу и Русь строилась православной. Не сразу образовалась она в нацию православную, когда утопила идолов в Днепре. Не раньше, чем народился деревенский попик, не раньше, чем потемнели иконы, не раньше, чем отъехали византийские иерархи, не раньше, чем языческий бог стал святым Николой.

    Так смотрел мой отец на перемену веры. И, наверное, взгляд его на это правильный. А о перемене веры много будет говорено ниже. Но главным, по-моему, в вопросе о выкрестах был момент национальный. Наряду с заданным понятием о боге было в нем задано и понятие о нации.

    Сейчас о нации судят космополиты, которые вовсе ее отрицают, либо почвенники, для которых категория эта выше бога и гуманизма – всего выше.

    Отец не судил о нации, а просто к ней принадлежал.

    Он принадлежал к нации, как к религии и к семье, то есть принимая эту принадлежность как главные постулаты своего существования. Он был не из тех, кто постулаты подвергает сомнению. Он твердо на них строил свое духовное здание. И вера, нация и семья были три главных камня, положенных в его основание.

    О его вере я уже сказал. Скажу о его нации.

    Евреи как нация явление уникальное. И это не требует доказательств. В России дореволюционной эта нация впервые за две тысячи лет обрела некое территориальное единство – черту оседлости. И оказалось, что в черте начала загнивать. Черта была не хуже других границ, не хуже, например, наших нынешних твердых границ. Но евреи, лет триста имея границу, ничего существенного не создали – ни литературы, ни музыки, ни живописи, ни философии. Ничего. Где-то внутри этой нации есть потребность перейти границы. И когда это невозможно, она загнивает, обращается в быт и деторождение – в сохранение рода для грядущих времен. Это, может, и неосознанно, но это так. Для грядущего царства духа плодятся еврейские мещане и ремесленники. Их главные опоры – бог и чадолюбие.

    Уникальная судьба еврейской нации порождает взгляд на уникальность всех перипетий этой судьбы. Существование и складывание российского еврейства внутри черты оседлости – как раз и конец этой уникальности.

    В черте оседлости еврейская нация стала загнивать. Она была не хуже и не лучше других частей образующейся имперской нации – не грязнее поволжских инородцев, не суевернее русских крестьян, не фанатичнее староверов, не корыстнее городских мещан. И была фатальная перспектива загнить или подняться до уровня имперской нации, стать ее органической частью.

    Разные нации по-разному ощущали эту необходимость в конце XIX века. Некоторые пассивно, некоторые с внутренним сопротивлением. Евреи ощущали это активно, в чем, может быть, сказывались особенности их полуправного положения, а может быть, энергия, заложенная в национальном характере. Это была эпоха перемешивания сословий, социальных укладов, экономических устройств и национальных элементов.

    Русская нация переживала эпоху складывания в имперскую нацию, то есть утрату некоторых своих культурно-этнографических особенностей и приобретение качеств сверхнациональных. В этом явлении, может быть, одна из причин необычайного взлета русской культуры в начале нашего века.

    До эпохи складывания России в имперскую нацию русских евреев как таковых не было. Их не было или почти не было в России. Русские евреи начали образовываться, когда отслужившим николаевским солдатам дано было право селиться в российских городах, когда образовательный ценз и принадлежность к гильдейскому купечеству позволили пересечь черту оседлости, когда все права фактически получили выкресты (а они появились тогда, когда на деле к исконному русскому населению стал подмешиваться еврейский элемент).

    Процесс был возможен только в это время – пору складывания – ни раньше, ни позже.

    И в русской нации в ее новом качестве сразу же проявился еврейский элемент – Рубинштейны, Левитан, Антокольский, а на поколение позже – плеяда критиков, литераторов, издателей, художников, юристов, музыкантов. А еще на поколение – Пастернак, Мандельштам.

    Из черты оседлости выпускались лишь интеллигенты или те, кто в перспективе порождал интеллигентов. Так еврейский элемент изначально становился частью имперской интеллигенции.

    По-своему – в легкости этого перехода сыграло роль исконно русское воспринятое понятие о народе как о крестьянстве, устаревшее уже понятие. С этой точки зрения еврейского народа не существовало. Тем легче было воспитанникам русской идеи уйти от полународа к народу.

    А тоска по народу-крестьянину была. Это я знаю по отцу. Когда-то в николаевскую пору была попытка посадить евреев на землю, попытка неудавшаяся, остатки ее – лишь немногочисленные сельские колонии в Таврии, но именно в ту пору часть евреев приписана была к сельским обществам.

    Отец мой по документам – не мещанин, не купец, а крестьянин некоего (позабыл уже, какого) земледельческого общества.

    И хоть к земле его родные имели не больше отношения, чем любой из жителей маленького полусельского городка, отец с удовольствием вспоминал свое именно крестьянское сословие. Наибольшее уважение испытывал он именно к крестьянскому труду. Любил домашних животных, особенно тех, с которыми имел дело с детства, – лошадей, коров, собак и домашнюю птицу.

    Эта тоска по основе нации – крестьянству, может быть, основа почвенничества Левитана.

    Я однажды спросил отца, какой партии он сочувствовал. Со смущенной улыбкой ответил:

    – Эсерам.

    Конечно, правым.

    Процесс образования сверхнации, как и любой серьезный исторический процесс, дело трудное и мучительное. Если взять лишь одну сторону этого процесса – прирастание еврейской ветки к основному стволу формирующейся сверхнации – и то приживание было болезненным, трудным, мучительным для обеих сторон и вместе с тем, с где-то ощутимой целью, с обновлением и освежением и ветки, и ствола.

    И все-таки великое историческое преобразование происходило, давало свои результаты. Революция, обнажившая и обострившая все стороны русской жизни, по-своему перекроила и этот важнейший момент в жизни нации, катализировала процесс, революционизировала его, перевела из стадии эволюции в стадию катаклизма.

    Показателем того, как далеко зашло формирование сверхнации в предреволюционной России, является та легкость, с какой масса во время революции отказалась от русской традиции и обычая, от церкви и от социального устройства, восприняв как будто и завезенную из Европы идею интернационализма. Идея эта вовсе не была внешней, как теперь полагают многие, она отражала нечто, уже происшедшее в самом фундаменте русского сознания, которое в эпохи исторических катаклизмов всегда отступало в сферу самообороны, самовыделения, ухода в сбережение традиции, веры, уклада. А тут – все наоборот. Как будто чувство самосохранения покинуло русскую нацию.

    Безжалостная ломка всего (о безжалостности ее пришлось потом много пожалеть) была русским диким способом первого самоощущения себя сверхнацией.

    Тут уже рухнули все эволюционные, все органические формы. В частности, и органическое вживание еврейского элемента в сферу русской интеллигенции. Через разломанную черту оседлости хлынули многочисленные жители украинско-белорусского местечка, прошедшие только начальную ступень ассимиляции и приобщения к идее сверхнации, непереваренные, с чуть усвоенными идеями, с путаницей в мозгах, с национальной привычкой к догматизму, со страстным желанием, чтобы название процесса, взятое наспех, соответствовало сути дела.

    Это была вторая волна зачинателей русского еврейства, социально гораздо более разноперая, с гораздо большими претензиями, с гораздо меньшими понятиями.

    Непереваренный этот элемент стал значительной частью населения русского города, обострив, осложнив сам процесс вживания, не усвоив его великого всемирно-исторического смысла.

    Тут были и еврейские интеллигенты или тот материал, из которого вырабатывались интеллигенты, и многотысячные отряды красных комиссаров, партийных функционеров, ожесточенных, поднятых волной, одуренных властью.

    Еврейские интеллигенты шли в Россию с понятием об обязанностях перед культурой. Функционеры шли с ощущением прав, с требованием прав, реванша. Им меньше всего было жаль культуры, к которой они не принадлежали.

    Трудно сейчас народному сознанию отделить тех от других. Тем более, что за полстолетия произошло переваривание, вхождение в организм и этого чуждого начала, рождение от него новых поколений, смешение и прочее. И даже чувство исторической вины, если не у самих «комиссаров» и «чекистов», то у их детей и внуков, решающих искупить грехи отцов поспешным вхождением в церковь, о чем уже немного сказано.

    Поколение еврейских интеллигентов, пришедших в Россию из черты оседлости, не имело времени подготовиться к тому, чтобы стать органической частью имперской интеллигенции. Времени на это не было им отпущено. И они обретали это сознание на ходу, в ходе жизни. И навсегда, как и мой отец, остались людьми двойного сознания, как бы некоторым ни хотелось скрыть это от себя или от других.

    У отцовского поколения не было чувства обреченности стать частью русской культуры и русской сверхнации. Они были из промежуточного пространства между Россией и Восточной Европой. У них если и была потребность вырваться из затхлости черты оседлости, то не обязательно на простор России, а куда угодно – в Австрию, Америку, Германию, Южную Африку.

    Отец начал свое высшее образование в австрийском Кракове. Потом он учился в лифляндском Юрьеве.

    Семья его – мать, два брата и две сестры оказались гражданами Польши. Мои родственники жили в послереволюционной Литве, в Германии, во Франции и в Америке.

    Лишь революция направила осколки взорвавшейся и распавшейся черты оседлости в сторону России. И именно тогда началось вживание этих осколков в тело имперской нации. И осознание еврейского элемента частью этой нации.

    Мой отец, как уже было сказано, был человеком двойного сознания. Но он, в отличие от очень многих, не желал отбросить ни одной части своей двойственности. И понимал подспудно, что процесс вживания труден и связан не только в уравнении в правах, но и в ощущении исторического права, которое рождается поколениями, которое результат реального вклада в жизнь нации. Большинство «комиссарской» части пришлого в Россию еврейства начинало с прав. Отец начинал с обязанностей.

    Поэтому он никогда не испытывал чувства национальной ущемленности, не страдал от так называемой дискриминации.

    Дискриминация – черта несложенности, незаконченности процесса. Она черта неокультуренной истории, невозвысившегося сознания.

    Органическое ощущение себя внутри исторической эволюции отодвигает всякую обиду на дискриминацию. Попробуй обижаться на исторический процесс! Достаточно его понимать.

    Отец наделен был этим чувством справедливости исторического процесса, вероятно, не понимая его сверхзадачи, зато прекрасно ощущая его конкретику.

    У него не было обиды на русскую нацию за непринятие. Скорее, раздражение на тех, кто этого принятия слишком настойчиво добивался. Он всегда удивлялся, когда его еврейские коллеги жаловались на преимущество русских при распределении должностей и званий. Еврей-министр или военачальник казались ему явлением скорей неестественным, чем естественным. Могло показаться, что он вообще не любит карьеристов. А мне он говорил неоднократно, что в русском государстве править должны русские. Что это естественно и претендовать на это не стоит.

    Он считал своей обязанностью делать дело честно и самоотверженно и в нем соединяться с честной и самоотверженной частью русского общества – с интеллигенцией его призыва.

    В его сознании, где было три основных данности, профессия врача была четвертой. Он так же не обречен был стать врачом, как и стать русским евреем. Но, силою обстоятельств повернутый на эту стезю, он принял как данность все нравственные обязательства, связанные с этой профессией.

    Утверждение, что Гитлер уничтожил русских евреев, не совсем точно. Он уничтожил черту оседлости, то есть нацию, как Сталин уничтожал или пытался уничтожить крымских татар (а где крымские болгары, караимы и прочие?) или поволжских немцев.

    Русских евреев он уничтожил не в большей степени, чем другие сорта русской нации. Статистики нет. Но если русские евреи погибали даже в большей пропорции на фронте, то получается полмиллиона. Пятая часть. А белорусов четвертая.

    Об этих бы потерях писать да писать, вспоминать да вспоминать. Но не в этой памяти главная магистраль нашего времени. Когда-нибудь вспомним и об этом. Но не о том сейчас речь.

    Важно то, что евреи после войны перестали быть нацией.

    Приживание евреев к русской нации – процесс болезненный ввиду антисемитизма власти и оттуда народившегося народного антисемитизма, ибо чувство это было чуждо русской нации, практически не знавшей евреев.

    Им бы в Австрию куда-нибудь податься – граница рядом, и прав побольше. Там, в Австрии, и генералы были евреи. А у нас, в России, один из турецкой кампании, и то, кажется, неудачный.

    Нет, повалили в русскую гимназию. И, несмотря на пресловутую процентную норму, научились тому, что и есть начало нации, – языку.

    Отец мой язык знал отлично. Чуть подкартавливал иногда. Да и я чуть подкартавливаю – вековое устройство гортани.

    Русская гимназия – начало еврейского элемента в русской нации.

    Так начал инородческий еврейский элемент диффундировать в русскую нацию. Наряду с другими этническими элементами, ее составившими.

    Так стал он частью социальной прослойки, заполняя вакуум, созданный террористической властью. Так ведь и такое бывало в истории. Например, англосаксы, а потом норманны в формировании британской нации.

    Сперва это социальная прослойка, а потом – часть нации, пойди разберись теперь. И с русскими евреями так же было, может, в другом масштабе, в другом ракурсе, но похожее – в формирование нации вступает новый этнический элемент.

    Это было бессознательно, как всегда бессознательно бывает в истории. Но как и в норманнах – свойство плыть, так и в евреях – свойство оседать и присоединяться.

    Но и без гимназии поперли в русскую революцию. Эсеры – уж чего больше почвенного – а и там полно евреев, правда, самых безжалостных – террористы.

    Хороший или дурной элемент общества – русские евреи? Вопрос праздный. Хороший или дурной элемент нации татары или угро-финны? Это историческая данность. Состав русской нации, ее этническая особенность, для русской нации органическая, – смешение, адаптация, ассимиляция[12].

    Русская власть не сможет избавиться от этого элемента польским путем, путем вытеснения. Да и большой кровью не сможет избавиться. Для этого нужно вырезать половину русской интеллектуальной элиты до четвертого колена. А такая кровь не проходит даром. Она остается раной на совести нации и, значит, все равно действующим фактором ее нравственной жизни, как до сих пор – изгнание издавна мавров из Испании. Все равно мавританский и иудейский элементы вошли в состав испанской культуры. Все равно остались раной на совести Испании.

    Русские евреи – историческая данность. Это тип психологии, ветвь русской интеллигенции в одном из наиболее бескорыстных ее вариантов. И искренние руситы, и почвенники не могут оскорбить русско-еврейского интеллигента своим неприятием, они тем показывают только низкий уровень своего мышления и неверие в бескорыстие (грубость ума, мещанскую подозрительность). Ибо в том, чтобы быть русским евреем, корысти нет!

    А уже сейчас, когда возможен отъезд, и совсем корысти нет.

    Отъезжая, возвращается еврейское мещанство. Элита, если уезжает, не возвращается, но чаще всего не уезжает.

    Можно ли обижаться на русскую нацию?

    Отец не обижался.

    “Памятные записки”  Давида Самойлова можно приобрести в интернет-магазинах Амазон и Лабиринт.

  8. С чего начать?

    Leave a Comment

    В 2020 году московское издательство “Книжники” выпустило книгу рабби Адина Штейнзальца “Тшува. Пособие по религиозному образу жизни в иудаизме”, адресованную, прежде всего,  тем, кто уже принял  решение вести еврейский образ жизни и/или сделал первые шаги в этом направлении. Книга предлагает таким людям (и мужчинам, и женщинам) совет и руководство по преодолению трудностей, которые, с большой вероятностью, у них возникнут. Часть из подобных рекомендаций — практического характера. Однако зачастую они касаются фундаментальных вопросов: в чем смысл соблюдения заповедей, как к ним следует относиться, а главное — как воспринимать себя, свою семью и окружающее общество.

    Предлагаем читателям главу из этой книги.

     

    Принять на себя «иго» Торы и заповедей – безусловно, дело нелегкое. Стать «религиозным» в еврейском смысле этого слова означает не только приобрести определенные «религиозные чувства», охватывающие человека, приходящего в дом молитвы.  Это означает принять определенный, всеобъемлющий образ жизни. От нашего  воспитания, среды и отношений с окружающим миром зависит, насколько трудным окажется этот шаг. Однако в любом случае подобное решение практически никогда не бывает легким.

    Некоторым удается преодолеть это расстояние одним прыжком. Существуют разнообразные йешивы и религиозно-образовательные институты, которые могут помочь в этом деле. Если человек молод, не обременен семейными и профессиональным обязательствами, подобная трансформация часто дается ему гораздо легче. В других случаях путь в иудаизм оказывается долгим, полон сомнений и откатов, и только постепенно, со временем бааль-тшува достигает определенной стабильности.

    Те, кто возвращаются к религии медленно и осторожно, мучаются самыми разными вопросами. Однако в первую очередь им необходимо ответить на самый важный из них: с чего начать? Как сделать первый практический шаг? Даже когда потенциальный бааль тшува чувствует себя готовым на все, тшува, по своей природе, является продолжительной одиссеей, состоящий из множества мелких шагов, только со временем сливающихся в осмысленное целое.

    Как и в других наших предприятиях, четких и однозначных правил здесь не существует. У каждого человека есть свои сильные и слабые стороны, свои проблемы и сдерживающие факторы. Однако, несмотря на всю разницу между людьми, можно все-таки сформулировать несколько общих принципов, и, опираясь на них, дать несколько практических советов.

    Рабби Адин Штейнзальц

    Прежде всего, потенциальному бааль тшува не следует заранее составлять для себя конкретный план или список  приоритетов. То, что процесс, в принципе,  пошел, гораздо важнее, чем конкретные шаги, с которых он начнется. Во-вторых, заповеди, которые он начнет соблюдать в первую очередь, должны быть ему близки, к которым он чувствует определенное влечение.  Не стоит начинать с вещей, ради которых приходится себя заставлять и насиловать. Мудрецы советуют выбрать какую-либо одну заповедь, чтобы соблюдать ее наиболее скрупулезно и ревностно. Почти все религиозные евреи обычно испытывают повышенную симпатию к каким-то конкретным заповедям, и исполняют их с особым наслаждением.  Вот с таких заповедей и следует начинать.

    В-третьих, в тот момент, когда человек решил соблюдать какую-либо заповедь, такое решение должно быть принято с твердым намерением соблюдать ее раз и навсегда. Разумеется, в любом деле возможны неудачи, и к этому нужно относиться спокойно. Однако, когда речь идет о соблюдении заповедей, очень важно хотя бы начать с ощущением, что это решение является окончательным и бесповоротным. Это касается даже тех случаев, когда в качестве первого шага выбрано что-то незначительное. Если человек берет на себя обязательство, не рассчитывая, что, безусловно, сможет его выполнить,  это мешает ему относиться к делу серьезно, что, в свою очередь, приводит к ненужным дополнительным кризисам.

    И с религиозной, и с психологической точки зрения лучше всего начинать с запретов – не делать того, что запрещено Торой – чем с предписаний. Внутренние усилия, необходимые, чтобы избегать многого из запрещенного, несоизмеримы с галахической важностью соблюдения этих запретов. Эти усилия так же являются незначительными по сравнению с необходимыми для соблюдения предписаний: запрет требует сдержанности и преодоления привычек, а не ежедневных активных действий.

    Разумеется, необходимость удерживаться от давно привычных действий требует длительного процесса приспособления. Человек, не привыкший соблюдать субботу, первое время будет чувствовать дискомфорт, поскольку у него возникнет ощущение, что «все нельзя». Более того, некоторое время он будет по-прежнему нарушать эти запреты – просто в силу привычки, только постфактум осознавая, что произошло. К примеру, довольно трудно привыкнуть не включать и не выключать по субботам свет и другие электроприборы. Занимает время, чтобы эти ограничения стали «второй натурой», особенно когда речь идет о действиях, доставляющих удовольствие. Курильщик, не притронувшийся к табаку и ни разу не затянувшийся в течение двадцати пяти часов, наверняка будет испытывать дискомфорт. Однако в тот момент, когда соблюдение субботы становится привычным, сама атмосфера этого дня успешно блокирует соответствующие привычки, даже если человек не вырос в религиозном доме. То же самое справедливо в отношении полового воздержания во время менструации, когда запрещены супружеские отношения. Сила привычки и естественное влечение могут, на первых порах, сделать подобное воздержание достаточно мучительным, однако со временем, по мере того, как человек привыкает к системе соблюдения заповедей, это переносится все легче и легче.

    Человеку, пришедшему «извне», часто кажется, что соблюдение заповедей дается его верующим знакомым легко, и доставляет неудобство только ему одному. Однако на самом деле даже у тех, кто вырос в соблюдающих семьях, порой возникают трудности. У каждого человека возникают желания и соблазны, и всем бывает трудно справиться с ними ради достижения более возвышенных целей. Эта борьба происходит непрерывно, и поражения в ней терпят, время от времени, практически все. Разумеется, нужные привычки сильно облегчают эту борьбу, однако избавиться от всех искушений раз и навсегда удается очень и очень редко.

    В свете сказанного выше легче всего, на наш взгляд, будет начать с соблюдения запретов, касающихся пищи (см. глава 19). В Израиле и других странах, где есть многочисленные еврейские общины, достать кошерные продукты достаточно несложно, и проблема с питанием легко решается. Сделать свою кухню кошерной тоже по силам каждому, а отказаться от каких-то пищевых пристрастий гораздо легче, чем от многих других запрещенных вещей. Кроме того, считается, что кошерное питание способствует духовному самоочищению.

    Что касается соблюдения предписаний, здесь также возможны разные варианты. Однако довольно часто баалей тшува начинают с основополагающей заповеди изучения Торы (см. глава 14). Регулярная учеба – регулярность здесь очень важна, даже если уроки редки и непродолжительны – служат важнейшим стимулом дальнейшего продвижения. Так же важно, хотя и не обязательно, чтобы исполнение этой заповеди происходило в правильной компании: когда люди учатся вместе, они помогают и поддерживают друг друга. Еще одна заповедь, очень полезная с точки зрения дальнейшего соблюдения (при условии, что неофит психологически к этому готов) – регулярная молитва, хотя бы раз в неделю. Исполнить эту заповедь относительно несложно.

    Для очень многих людей, меняющих свой образ жизни, одним из самых мучительных моментов становится неизбежная публичная (а в некоторых случаях, вольно или невольно, даже демонстративная) составляющая этого процесса.  В свете всех колебаний и нерешительности, связанными с публичным проявлением своих религиозных убеждений, лучше всего начать соблюдать «приватно», то есть с тех заповедей, которые можно исполнить так, чтобы об этом никто не знал, и только потом  перейти к заповедям, исполняемым в кругу семьи, «семейным», а затем и к действиям, совершаемым публично. Личная молитва; возложение тфилина так, чтобы этого никто не видел, зажигание (дома) субботних свечей – в качестве первых шагов все это весьма несложно. После того, как бааль тшува приобретет определенную уверенность в себе, можно подумать и о других, более «откровенных» изменениях своего образа жизни.

    В заключении повторим еще раз: каждый человек двигается в своем темпе. У некоторых, в силу темперамента и/или образа жизни, изменения происходят быстро и даются легко. Другим требуется гораздо больше времени, чтобы пройти такое же расстояние, и они делают это куда менее уверенно. Нужно помнить, что каждое исполненное предписание, каждый ненарушенный запрет уже является достижением. Первого шага никогда не бывает достаточно, однако даже самое долгое путешествие должно с чего-то начаться.

    Книгу рабби Адина Штейнзальца “Тшува. Пособие по религиозному образу жизни в иудаизме” можно приобрести в интернет-магазинe Лабиринт , а так же на сайте издательства Книжники.

  9. Пророк Илия Феликса Мендельсона

    Leave a Comment

    Каждую неделю, на исходе субботы, евреи исполняют песнопение, в котором выражена надежда на благополучную неделю и скорейший приход пророка Илии, который возвестит о приходе Мессии.

    Пророк Элиягу, что из города Тишби в Гиладе,

    Приди поскорей к нам с помазанником из дома Давида!         

    Тот, кому дорого имя Б-га.

    Кому через пророка Моше обещан мир.

    Кто приступил к молитве и искупил сыновей Израиля.

    Тот, кто застал 12 поколений.

    Кто по приметам обладал пышными волосами и опоясывался кожаным поясом.

    Тот, кто разгневался на поклонников Солнца.

    Кто поспешил поклясться, что не будет дождей с неба.

    Кто росу и дождь задержал на 3 года.

    Тот, кто ушел на поиски душевного покоя

    Кого кормили вороны, чтобы он не умер с голода.

    Ради которого не иссякли продукты в коробе и бутыли.

    Тот, к наставлениям которого прислушивались с охотой

    На просьбу которого с Неба Ответил огнем

    За которым все воскликнули: «Г-сподь, только Он-Б-г!»

    Тот кому предстоит быть посланником Небес

    Который приносит все хорошие вести.

    Который достойно исполнит задание вернуть сердца сыновей к отцам.

    Тот, кто к своей славе сказал: «Ревностью возревновал я к Г-споду».

    Который оседлал во время бури огненных коней.

    Который не испытал вкуса смерти и погребения.

    Тот, кого прозвали Тишби.

    Помоги нам в изучении Торы.

    Провозгласи нам добрую весть

    Скорее выведи нас из потемок на свет.

    Счастлив, кто видел его лицо во сне.

    Счастлив, кто обменялся с ним приветствием.

    Ибо сказано: Г-сподь даст силу Своему народу

    Г-сподь благословит Свой народ миром.

    Написано: вот я посылаю вам пророка Элияу перед наступлением дня великого и ужасного Г-спода.

    Чтобы вернул сердца отцов к детям и сердца детей к их отцам.

    В этой песенке – образ великого библейского пророка. Илия (Элияху) в переводе с иврита «Мой Бог» – израильский пророк времен царя Ахава и его сына Ахазии (IX век до новой  эры), наиболее значительная фигура эпохи «устных» или «ранних» пророков, которые сами не писали книг, но рассказы о них (в начале устные) были включены в библейские тексты более широкого содержания. (Будем называть во избежание разночтения, нашего героя Илией, как это принято в русскоязычной традиции) Нет книги пророка Илии, но его жизни и деяниям посвящен в ТАНАХе цикл историй, возникших, по всей видимости, в кругах его учеников. Явление Илии так же неожиданно, как и чудесный финал, вознесение на небо – событие для ТАНАХа уникальное. Ожиданием возвращения первого пророка, боровшегося за чистоту веры и справедливость, завершает свою книгу последний из «письменных пророков» Малахи: «Вот Я посылаю к вам Элияху пророка перед наступлением дня Йеговы, великого и страшного. И возвратит он сердце отцов к сыновьям, и сердце сыновей к отцам их, дабы не пришел Я и не поразил землю истреблением» (Малахи, 3-23-24).

    Любовь народа к пророку Илии и вера в его чудотворность отражаются не только в фольклоре  и в литургических гимнах, распеваемых в исход Шабата. С VIII века известна традиция ставить при обрезании рядом с креслом сандака (близкого друга семьи, которому оказана честь держать на коленях младенца во время обряда) «Кисе Элияху» («Кресло Илии»), на которое кладут младенца перед совершением обряда. Одна из четырех замечательных сефардских синагог в Старом городе Иерусалима, носит имя пророка Илии. Она была перестроена в 1625 году из ешивы и освящена в 1702 году. Своё название синагога получила после удивительного случая, произошедшего накануне Йом Кипур. Для миньяна недоставало одного человека, и неожиданно появился незнакомец, который дополнил кворум для молитвы, но после нее таинственно исчез. Прихожане были уверены, что это был пророк Илия. Кресло, на котором сидел таинственный посетитель, простояло в синагоге на постоянном месте вплоть до Войны за независимость. Еще одна из этих четырех синагог носит имя великого мудреца Йоханана Бен Заккая. И в ней так же увековечен пророк Илия. В нише под потолком спрятаны шофар и бочонок с маслом. По преданию, они из Иерусалимского Храма. Традиция говорит, что в последние дни перед концом света придет Илия, затрубит в шофар, а с помощью масла зажжет вечную свечу на Храмовой горе.

    В академической музыке истории пророка Илии отражены лишь единожды, однако значительно. Это сделал Феликс Мендельсон, написав ораторию Elijah («Илия»). Но, прежде, чем мы поговорим о композиторе, напомним о его великом предке.

    Моше (в русской литературе Моисей, в западной Мозес) Мендельсон родился в 1729 году в Дессау в семье софера (переписчика священных книг), получил традиционное еврейское образование, в 14 лет переехал в Берлин (где прожил оставшиеся 43 года), стал сначала учителем в доме крупного фабриканта, затем – совладельцем его фабрики. Безупречное начало биографии, сулящее безоблачное будущее. Но у юного бизнесмена тяга к  самообразованию: он изучает классические и современные языки, естественные науки и философию  – труды Лейбница, Гоббса, Локка, Спинозы и Руссо. В 1754 году Мендельсон знакомится с великим немецким драматургом Лессингом. Дружба Мендельсона и Лессинга сыграла колоссальную роль в истории европейской культуры вообще и истории взаимоотношения еврейской и христианской традиций в особенности. Мендельсон стал прототипом пьесы Лессинга «Натан Мудрый», являющейся пламенным и красноречивым призывом к религиозной терпимости. Еврей Натан представлен выразителем идеалов движения Просвещения (Хаскалы): терпимости, общечеловеческого равенства и любви ко всему человечеству. Несмотря на дружбу, у Лессинга и Мендельсона были расхождения в трактовке движения, у истоков которого они стояли. Для Лессинга еврейский вопрос был лишь составляющим борьбы за идеалы Просвещения – он верил, что евреи будут ассимилированы немецким обществом. Мендельсон считал, что евреи должны участвовать  в общей культуре без утраты национально-религиозной индивидуальности.

    Моше Мендельсон

    Увы, надежды были иллюзорны, несмотря на победу Мендельсона в дискуссии с теологом Лафатером, несмотря на интерес к Мендельсону протестантских кругов, несмотря на перевод Пятикнижия, Псалмов и Песни песней на немецкий язык… Звериного антисемитизма, свойственного Средневековью, в Германии XVIII века не было (никто не предполагал, что он еще будет…),  но и любви к евреям в эпоху Просвещения не возникло. Несмотря на возникновение реформистского и консервативного направлений в иудаизме, многие евреи из чисто практических соображений крестились. Причем, как показала история, никто из выкрестов не забывал своих корней, а окружение активно содействовало этому. (В расовой теории нацистов факт перехода в другую религиозную конфессию не избавлял от  национальной принадлежности. Как известно, теория была полностью реализована на практике.) Четверо из шести детей Моше Мендельсона крестились. В том числе и Авраам Мендельсон, который был безразличен к религии, воспитывал детей в традиционном для Германии религиозном направлении и крестил их, добавив к своей фамилии еще одну, Бартольди. К середине XIX века из 56 потомков Моше Мендельсона только четверо не стали христианами. Хотя, то, что все они Мендельсоны, никто не забывал – уже в ХХ веке праправнук Моше не смог стать офицером поскольку был «лицом еврейской национальности». Праправнук Моше был правнуком Авраама и внуком Феликса Мендельсона, одного из величайших композиторов в истории.

    Феликс, один из четверых детей Авраама Мендельсона, родился в 1809 году, был крещен вместе со всей семьей в 1822 году в лютеранство, но, судя по деталям биографии, не забывал о происхождении. А иногда ему об этом напоминали. Феликс практически не использовал вторую фамилию, полученную при крещении и постоянно укорял сестру Фанни, блистательную пианистку и композитора, за недостаточный интерес к своему  происхождению. В 1833 году, после восторженного приема в Лондоне, Мендельсон был забаллотирован из-за еврейского происхождения на выборах директора Певческой академии в Берлине. Четырьмя годами раньше Феликс Мендельсон совершил настоящий музыкальный подвиг – он представил миру «Страсти по Матфею» Баха. Как отметил его друг и творческий союзник певец Эдуард Девриент, певший в исторической премьере партию Иисуса, «Понадобились комедиант и еврей, чтобы вернуть человечеству величайшую христианскую музыку»…

    Биография Феликса Мендельсона известна подробно и широко. Мы остановимся на одном ее эпизоде – создании оратории «Илия». Собственно, интерес к литургике у автора был с детства – его учителем был знаменитый педагог и композитор Карл Цельтер, страстный пропагандист музыки Иоганна Себастьяна Баха. На рубеже XVIII и XIX веков  популярными представителями семейства Бахов были трое сыновей. Их отец был интересен музыкантам, как автор учебных пособий – таковым считалось его огромное наследие. Цельтер увлекал всех своих учеников музыкой Баха-отца, но по-настоящему увлек именно Мендельсона, что привело к мировой концертной премьере в 1829 году «Страстей по Матфею» в Берлине. (В церкви «Страсти по Матфею» впервые прозвучали в 1727 годупод управлением автора, выполнявшего заказ, и в последствии неоднократно звучали, но только в церквях по праздничным поводам. Мендельсон вынес эту музыку на концертные подмостки, сделав праздником собственно ее исполнение.)  Четыре года спустя Мендельсон с блеском продирижировал ораторией Генделя «Израиль в Египте», Мессой си минор Баха, Te Deum Генделя и забытыми литургическими сочинениями старых итальянских мастеров. В 1831-1832 годах Мендельсон написал первую собственную ораторию «Первая Вальпургиева ночь», а в 1835 году, получив 32-томное собрание сочинений Генделя, стал тщательно изучать его ораториальное наследие  и задумал триптих на сюжеты Библии. Первой в триптихе должны была стать оратория «Илия», второй – «Христос», и завершать должен был «Павел». Написан был вначале «Павел» (в 1834 – 1836 годах), и с большим успехом был исполнен на Рейнском музыкальном фестивале под управлением автора. За «Илию» композитор, разрываемый дирижированием, фортепианными концертами, созданиями оркестров, консерваторий и музыкальных обществ, взялся только в 1845 году.  «Христос» так и остался в набросках. Триптих не удался.

    Феликс Мендельсон

    В 1845 году Мендельсон находился на вершине славы. Его музыка звучала по всей Германии. Но также часто композитора приглашали в Англию, где он пользовался особой любовью. Вероятно, в Англии, по причине скудости собственных авторов, со времен Генделя сложилось особое отношение к немецким композиторам. После Генделя, ставшего буквально «национальной гордостью» Великобритании, очень успешны были визиты Гайдна с его симфониями и кантатами, и Мендельсону, возможно, суждено было стать еще одной гордостью английской музыки, проживи он еще несколько лет…

    Премьера «Илии» состоялось 26 августа 1846 года на хоровом фестивале в Бирмингеме под управлением автора. Успех оратории Мендельсона затмил остальные произведения фестивальной программы, хотя в ней были любимые в Англии «Мессия» Генделя, «Сотворение мира» Гайдна и Торжественная месса Бетховена. Мендельсон писал: «Еще ни одна моя вещь при первом исполнении не проходила так превосходно, не была принята с таким энтузиазмом и исполнителями и слушателями, как эта оратория… все полтора часа, пока длилась оратория, большой зал с двумя тысячами слушателей и большой оркестр были так сосредоточены на исполнявшемся, что никто не нарушил абсолютной тишины. .. они пели и играли, словно одержимые… Не менее четырех арий и четырех хоров пришлось повторить…». Но автор не почил на лаврах и перед изданием партитуры сделал новую редакцию: «Нельзя успокаиваться, пока такое сочинение не будет так хорошо, как только я в силах это сделать, пусть даже об этих вещах мало кто захочет знать и слышать, и пусть это требует очень и очень много времени». Весной 1847 года Мендельсон трижды продирижировал новым вариантом «Илии» в Лондоне в присутствии королевы Виктории и принца Альберта и был признан англичанами наследником Генделя. Был признан, но не успел им стать. 12 мая 1847 года умирает любимая сестра Мендельсона Фанни, а 4 ноября умирает он сам, в возрасте 38 лет.

    В литературную основу «Илии» положены Третья и начало Четвертой Книг Царств Ветхого Завета. 42 номера разделены на две части. Основные эпизоды первой части – «Засуха и голод», «Чудесное питание Илии», «Воскрешение умершего сына вдовы», «Встреча Илии с Ахавом», «Посрамление пророков Ваала» и «Большой дождь в ответ на молитву Илии». Вторая часть – «Намерение Изавели», «Бегство Илии», «Господь в веянии тихого ветра» и «Взятие Илии на небо». Эта часть открывается и перемежается прославлением Господа, а завершается пророчеством о пришествии Мессии. Образ библейского пророка, борца за истинную веру, обличавшего пороки царя и народа, казался Мендельсону современным: «Я представляю себе Илию настоящим пророком, какого нам нужно было бы теперь, сильного, горячего, нервного и мрачного, даже недоброго, борющегося с придворным сбродом, почти со всем миром». Критики в Илии видели самого Мендельсона с его глубокой верой в истинное искусство, вечные законы и ценности музыки.

    Судьба оратории «Илия» успешна. Она часто исполняется (в том числе достаточно регулярно в Израиле) и записывается замечательными музыкантами. Существуют два варианта текста – английский и немецкий.

    Вот несколько отрывков из этого произведения:

    А это ария «Слушай, Израиль!» в исполнении великих музыкантов. Поет Эли Амелинг, дирижирует Вольфганг Заваллиш:

    Дуэт Илии и вдовы – сэр Уиллард Уайт и Розалин Плоурайт:

    Ария с хором No. 24: “Woe to him” в исполнении хоров «Шахар» и «Маайян» и Иерусалимского симфонического оркестра под управлением главного дирижера хора Иерусалимской Большой синагоги Эли Яффе. Запись 10 октября 2017 года из зала Генри Крауна «Иерусалимского театра»:

    Великий немецкий баритон Дитрих Фишер-Дискау поет арию «Господь Авраама, Исаака и Израиля»:

    Хор “And then Shall Your Light Break Forth”. Исполняет хор и симфонический оркестр Mormon Tabernacle штата Юта. Запись 23 сентября 2012 года.

  10. Древние израильтяне воскуряли в святилищах каннабис

    Leave a Comment

    Древние израильтяне использовали коноплю в своих религиозных ритуалах. К такому выводу пришли ошеломленные археологи, анализируя обгоревшие органические остатки на алтаре обнаруженного в пустыне храма, возраст которого оценивается в 2700 лет.

    Следы конопли были обнаружены на алтаре, некогда находившимся в храме в Тель-Араде в пустыне Негев. Исследователи пришли к выводу, что каннабис, вероятно, воскуряли, чтобы, используя содержащиеся в нем психотропные вещества, привести молящихся в соответствующее состояние.

    Хотя во многих религиях мира применяют психотропные препараты, чтобы привести молящихся в состояние экстаза или вызвать галлюцинации, эта находка –  первое свидетельство того, что подобная практика применялась и на раннем этапе иудаизма.

    Исследование, опубликованное в  Журнале Института археологии Тель-Авивского университета, – редкая возможность взглянуть на религиозные обычаи израильтян в эпоху Первого Храма. Археологи так же не исключают, что каннабис также мог использоваться в ритуалах в Иерусалимском храме, и вот почему. Храм в Араде был частью крепости, которая стояла на вершине холма и охраняла южную границу Иудейского царства примерно с IX до начала VI века до новой эры, когда вавилоняне завоевали Иерусалим и разрушили Первый Храм.

    Цитадель была раскопана в 1960-х годах, и открытие храма перевернуло многие представления израильских археологов, потому что он оказался уменьшенной копией Храма, описанного в ТАНАХе, который был построен, как полагают, царем Шломо (Соломоном).

    В наши дни из-за того, что на вершине Храмовой горы расположенны мусульманские святыни, археологи не имеют доступа к этим местам. Поэтому ученые, исследуя и пытаясь понять, как был устроен и как функционировал Храм в его исходной версии, обратились к храму в Араде и ему подобным, тем более, что свидетельств о нем, кроме тех, что можно найти в ТАНАХе, практически не существует.

    Храмы железного века в Леванте были построены по стандартному плану, ориентированы по линии восток-запад и состояли из внутреннего двора, главного молитвенного зала и небольшой внутренней комнаты – Святая святых.

    Спрятанные алтари

    В этой комнате археологи раскопали два алтаря из известняка, которые были зарыты задолго до того, как храм прекратил свое существование. Благодаря этому, а также сухому климату, на верхнем торце этих алтарей хорошо сохранились остатки трав, которые на них когда-то сжигали.

    В 1960-е годы, анализируя эти органические остатки, ученые предположили, что алтари использовались для сжигания благовоний или для принесения в жертву мелких животных, говорит Эран Арье, куратор отдела археологии железного века и персидского периода в Музее Израиля в Иерусалиме, где сейчас хранятся древние артефакты.

    Вместе с Двори Намдар, химиком из сельскохозяйственного исследовательского центра «Вулкани»,  применяя более современные научные методы, они выяснили, что на большом алтаре сжигали ладан. Это первый случай, когда на археологических раскопках в Леванте был обнаружен ладан, ритуальное сжигание которого упоминается в ТАНАХе.

    Однако подлинным потрясением стало обнаружение на малом алтаре веществ, которые содержатся в каннабисе.

    Анализ показал, что ладан и каннабис были смешаны с животным жиром и навозом соответственно. Это позволяло сжигать первый при температуре около 260 градусов, при которой он высвобождает свой аромат, а второй – при температуре ниже 150 градусов, необходимой для активации психотропных веществ.

    Это указывает на то, что верующие в Араде использовали каннабис в качестве наркотика, и не сжигали его только как ароматическое растение.

    Ладан и коноплю импортировал царь

    Хотя сегодня Израиль стал глобальным центром по производству, продаже и исследованию медицинской марихуаны, нет никаких доказательств того, что ее выращивали в Леванте еще в железном веке, отмечает Арье. Это говорит о том, что каннабис для храма в Араде приходилось по высокой цене покупать в далеких краях, вероятно, в форме сухой смолы.

    Это касается и ладана, который собирают с деревьев босвеллии; должно быть, его  привозили торговцы из южной Аравии.

    «Если бы они просто хотели, чтобы в храме был приятный запах, то могли бы сжигать шалфей, который растет в окрестностях Иерусалима, – говорит Арье. – Импорт каннабиса и ладана стоил больших денег, которых у изолированной группы кочевников не было. Это требовало поддержки со стороны государства».

    В Араде, этой иудейской крепости, археологи обнаружили архив еврейских записей, относящихся к началу VI в. до н.э., то есть незадолго до того, как вавилоняне захватили царство. Эти тексты, написанные на глиняных табличках, подробно описывают, как происходило управление цитаделью, верной Иерусалиму. В одной из табличек упоминается «дом ЯХВЕ», то есть место поклонения еврейскому Богу.

    Ученые расходятся во мнениях, относится ли эта надпись к местной святыне или к Храму в Иерусалиме, но, по крайней мере, она устраняет все сомнения касательно религиозной и политической принадлежности местного гарнизона.

    Поскольку цитадель Арада, находившаяся под контролем Иерусалима, была укомплектована солдатами Иудеи, использование конопли в храме, вероятно, не было местным обычаем,  но официально санкционированной и финансируемой государством практикой, говорит Намдар.

    «Возможно, подобное происходило в Иерусалиме, в Иудее и, вероятно, в более широком регионе, – говорит Арье.  – Если храм в Араде был построен по плану иерусалимского, почему бы религиозным обычаям не быть одинаковыми?»

    Филистимляне знали толк в праздниках

    Около пятидесяти алтарей, подобных найденным в Араде, были обнаружены в Леванте, в основном на территориях, где когда-то располагались Иудея, северное Израильское царство, Моав и города-государства филистимлян вдоль побережья Средиземного моря. По словам Арье, если на некоторых алтарях будут обнаружены такие же органические остатки, можно будет составить представление о том, насколько распространенным было употребления каннабиса в культуре израильтян и соседних народов.

    Человечество использовало наркотики в культовых, лечебных и других целях, начиная с неолита, в том числе в Леванте. И если древние израильтяне не были исключением, почему в ТАНАХе не говорится об использовании конопли в различных обрядах, в то время как ладан упоминается неоднократно?

    Возможно, каннабис в тексте упоминается, но под названием, которое ученым ничего не говорит, поясняет Арье. Другой вариант – этот обычай был оставлен до того, как был написан ТАНАХ, и те, кто на протяжении веков составлял и редактировал священный текст, о нем не знали. В любом случае, большинство археологов считают, что храм в Араде к тому времени уже не использовался.

    Возможно, мы никогда не узнаем наверняка, когда и почему храм в Араде был закрыт, а древние израильтяне оставили обычай сжигания конопли. «Но исследования Арье и Намдар могут пролить свет как на торговые связи Иудеи с Аравией, так и на религиозные обряды древних израильтян», говорит Ифат Тареани, археолог из Еврейского университета.

    Ариэль Давид

    Источник: сайт Детали