next perv

В праздник торы дедушка веселится вместе с богом



Отрывок из автобиографического романа “С ярмарки”

Первый колышек дедушкиного шалаша был вбит к концу Судного дня сразу после трапезы. Строил шалаш дядя Ица, а сироты ему помогали. Но распоряжался всем дедушка, он давал указания как главный архитектор.
“Это вот сюда, а это туда! Это войдет, а это не войдет!” Любопытнее всего то, что дедушка и дядя Ица не разговаривали между собой. Они были в ссоре. Бабушку это очень огорчало–единственный сын, единственный, кто будет читать “кадеш” по ней, да не случится это раньше, чем через сто двадцать лет, и не разговаривает с отцом!
В шалаше были накрыт ы два стола, отдельно для дедушки и отдельно для дяди. На каждом столе было отдельно приготовлено вино для освящения трапезы, хала и подсвечники со свечами. Тетя Сося совершала благословение над свечами у своего стола, бабушку Гитл вынесли вместе с постелью, чтобы она могла совершить благословение у своего стола. Потом из молельни вернулся дядя Ица и стал ждать, пока дедушка удосужится, наконец, прийти и первым освятить трапезу.. Нельзя же быть столь невежливым по отношению к родителю: “Чти отца своего!” Каждую минуту дядя Ица выбегал из дому и заглядывал в шалаш, и всякий раз с другим замечанием: “Его нет еще?” — “Что-то в этом году у хасидов затянулось дольше, чем всегда”.–“Скоро и свечи догорят, придется лечь впотьмах”. Ребята злорадствовали, глядя на дядю Ицу,–бездушный, черствый человек, пусть и он почувствует, каково быть голодным!
Но вот наконец явился и дедушка в своей кацавейке. Поздравив домочадцев с праздником, он достал молитвенник реб Якова Эмдена,* маленький, но толстый и увесистый, уселся и стал читать молитву за молитвой, молитву за молитвой. А из кухни, как назло, доносился вкуснейший запах рыбы с наперченным фаршем, свежие поджаристые халы как будто дразнили: “Если вы обмакнете нас в горячий рыбный соус, то почувствуете настоящее райское блаженство…” Но дедушка как ни в чем не бывало продолжал свое–он читал молитвы. Свечи в шалаше уже гасли–а он все читал; дети проголодались чуть не до потери сознания, и спать им хотелось, — а он все читал.. Вдруг дедушка очнулся, подбежал к столу и отбарабанил наскоро праздничный “кидуш”,* отчего все сразу повеселели. Вслед за ним пробормотал кидуш и дядя Ица у своего стола. Затем все мальчики проделали то же самое поодиночке, а бабушка в это время, по обыкновению, пустила слезу. Короче говоря, прошло еще немало времени, пока наконец удалось обмакнуть кусочек халы в мед, попробовать рыбу и ощутить острый вкус перца на кончике языка.
Так было в первые дни кущей, а в остальные дни праздника стало еще хуже. Наконец в ночь на праздник торы дядя Ица не стерпел и, зазвав переяславских ребят на свою половину, сказал им:
— Дети, хотите увидеть кое-что любопытное? В таком случае сходите в синагогу…
Долго ребят упрашивать не пришлось. Они взялись за руки и пошли. На улице была тьма кромешная. Все уже давно сидели дома и ужинали, синагоги были закрыты и погружены во мрак. Только в старой молельне светилось оконце. Дети тихонько приоткрыли дверь и, заглянув внутрь, увидели такое, что глазам своим не поверили. Во всей синагоге был только один человек–дедушка Мойше-Иося. Облаченный в талес, держа в одной руке молитвенник Якова Эмдена, а другой прижимая к груди свиток торы, он медленными шажками обходил возвышение посреди молельни, громко распевая, словно кантор: “Покровитель бедных, да поможет нам!..”
Ребят охватил страх, и в то же время они не могли удержаться от смеха. Они схватились за руки и помчались во весь дух домой.
— Ну что, видели? Правда, интересно?–встретил их дядя Ица. Он смеялся до слез. И у детей появилась неприязнь не к дедушке, а к дяде Ице.
Зато на следующий день, в праздник торы, декорация резко изменилась. Дедушка был неузнаваем. Дети помнили еще по Воронке веселье, которое наступало в этот праздник. Все в местечке были пьяны, как библейский Лот. Все, начиная с раввина и кончая приставом,–да простится мне упоминание их рядом,–все пили водку, плясали и выкидывали такие коленца, что можно было лопнуть со смеху.
И в полухристианском Переяславе в праздник торы было очень весело. Даже дядя Пиня, сильно опьянев, плясал казачка. Забавно было смотреть, как хасид в длинном талескотне отплясывает казачка. О Доде Каганове и говорить нечего. Изрядно выпив, он ругательски ругал всех добрых друзей и всячески обзывал их, все это якобы добродушно, лобызаясь с ними. Люди врывались в чужие дома, поздравляли хозяев с праздником, вытаскивали из печи все, что там находилось, извлекали из погреба соленья, и водка лилась, как вода. Но это было ничто в сравнении с тем, что переяславские ребята увидели здесь, в еврейском городе Богуславе. Дома, улицы, булыжники мостовой–все пело, било в ладоши, плясало и радовалось. Не только взрослые, даже мальчишки пили так, что с ног валились. Уж на что дядя Ица, молчаливый, угрюмый человек, и тот был навеселе; заложив пейсы за уши, приподняв полы капоты, он прошелся “немцем”. Но все это ничто в сравнении с тем, что выделывал дедушка. Выпил он всего-навсего рюмку водки и полстаканчика вина, но пьян был так, как не могли быть пьяны восемьдесят пьяниц вместе взятых, и откалывал такое, что весь город о нем заговорил.
— Что вы скажете о Мойше-Иосе Гамарницком?
— Подите поглядите, что вытворяет Мойше-Иося Гамарницкий!..
А Мойше-Иося Гамарницкий ничего особенного не делал, он только ходил по улицам и плясал. И как плясал! Подпрыгивал и притопывал, хлопал в ладоши и пел. И плясал он не один, а вдвоем с самим господом богом, святым и благословенным… Он протягивал вперед руку с платочком, держа его за один уголок, другой край должен был держать господь бог,–и кружился при этом, как кружатся с невестой, выделывая всевозможные па: вперед и назад, вправо и влево, и так без конца, с запрокинутой головой, с закрытыми глазами, со счастливой улыбкой на лице. Он прищелкивал пальцами, притопывал и пел все громче и громче:

Моисей ликует в праздник торы —
Ламтедридом, гай-да!
Ликуйте и радуйтесь в праздник торы —
Ламтедридом, дом-дом-дом!
Гайда, дри-да-да!
Святая тора, га!

С каждой минутой толпа вокруг него становилась все больше и круг все тесней. Сколько мальчишек было в городе, все высыпали на улицу “почтить” Мойше-Иосю Гамарницкого, посмотреть, как он пляшет и кружится, поет и хлопает в ладоши. Мальчишки-озорники кричали “ура”, подпевали ему, а лица его переяславских внуков пылали от стыда. Но дедушка хоть бы взглянул на кого! Он делал свое–танцевал со своей возлюбленной “фрейлахс”5. За один конец платка держится он, за другой конец–сам создатель “благословенно имя его”. Улыбаясь и прищелкивая пальцами, дедушка топает ногами и поет все громче и громче:

Моисей ликует в праздник торы —
Ламтедридом, гай-да!
Ликуйте и радуйтесь в праздник торы —
Ламтедридом, дом-дом-дом!
Гайда, дри-да-да!
Святая тора, га!


ОТПРАВИТЬ

*

ОТПРАВИТЬ
Ваш комментарий отправлен оператору сайта снижение